— Капитан.
— Ого! Помоги ему, Гриша, снять кирасу. Она пробита и в крови, значит, его ранили. Надо перевязать. А потом будем допрашивать. Раз уж залетела птичка в наши силки, так пускай излагает всю Сигизмундову стратегу. Как удачно получилось-то! Наши на слухах ловили-ловили языков, но что те знают? Простые ратники. А тут цельный капитан!
Секундой спустя Фриц понял, что его не держат ноги. Почти упал на вовремя подставленную Григорием скамью, с помощью товарища стащил нагрудник и кафтан.
— Чуть не над самым сердцем засела! — присвистнул в стороне, кажется, тот самый мужик, что докладывал воеводе о пленном. — Не окочурился бы… Захара-костоправа звать надобно.
— Так убили ж его утром, — отозвался другой голос. — А кто у нас еще пулю-то вынуть может?
— Дочка Захарова, Наташа. Вроде, он ее обучал.
— Слушайте, вы! — Колдырев в гневе обернулся к посадским. — Долго будете судить да рядить? Зовите хоть Наташу, хоть Маняшу, хоть Дуняшу, но чтоб пулю вытащила!
— Григорий, — негромко обратился Фриц к своему другу. Его лицо сделалось еще более бледным, хотя, казалось, дальше некуда.
Но на сей раз бледность была вызвана не ранением. Фриц решился, переступил черту… Это был, наверное, самый спонтанный и неожиданный выбор в своей жизни.
— Понимаю, эти люди собираются звать лекаря… Послушай… Я не предатель, видит Бог. Я всегда сражался честно, но… тут другая история… Не могу сейчас вдаваться в подробности… — он сжал зубы, — но поверь мне, просто поверь: готовится новый штурм, мне известно, откуда он начнется и каким образом будет осуществляться. А если ваш лекарь вынет пулю, может уйти много крови, я опять потеряю сознание и, пожалуй, до самого штурма проваляюсь. Скажи это вашему главнокомандующему.
Колдырев донес до Шеина опасения пленного. Воевода с любопытством глянул на немца и воскликнул:
— Это ж как ляхи ему опротивели, коли человек от помощи отказывается, покуда их вражьи планы не раскроет! Ты спроси, Григорий, сколь твой немец терпеть сможет? Не хотелось бы, чтоб тут помер.
— Пять минуток потерплю, — со слабой улыбкой ответил Майер.
— Все! Все, что нужно, я услышал. А на приятеле твоем, Григорий, уже и вовсе лица нету. Эй, где ваша костоправка? Так и не пришла?
— Да пришла я! — ответил почти детский голос. — Вон уже сколько жду. А внизу тоже многим помощь нужна. Где тут ваш раненый?
Фриц обернулся. К нему приближалась девочка (именно так он вначале и подумал), одетая в простой, сшитый из некрашеного льна сарафан и в откровенно мужской охабень, распахнутый и волочившийся сзади по кирпичной кладке пола, ибо он был велик «костоправке», и на этом охабне, равно как и на подоле сарафана местами виднелись темные пятна — определенно кровь! При этом лицо девушки, обрамленное цветастым платком, было круглое, веснушчатое, со слегка вздернутым носом, пухлыми детскими губами и голубыми, светлыми, как родник, глазами.
— Господи, Григорий, — прошептал Фриц. — Во имя всего святого, что этот ребенок делает на войне?..
— Воюет, — не удосуживаясь переводить и ждать ответа, объяснил Колдырев. — По-своему. Отец ее был здешний раневый врач. В посаде они жили. Чему-то он ее обучил, вот Наташа и делает теперь для раненых, что может. Отца сегодня убили.
Наташа извлекла из своей корзинки бутыль зеленого стекла, щедро плеснула прозрачной жидкости из нее в чашку, решительно протянула раненому:
— Пей.
— Что это? — настороженно спросил Фриц.
— Пей, пей, — сказал Колдырев. — Это лекарство.
Он что-то спросил у Наташи по-русски, и девушка ответила ему парой фраз. К удивлению Фрица, она, похоже, произнесла смутно знакомое ему слово «Парацельсус».
В нос Фрицу шибануло спиртовым духом, и он, сам не понимая, что делает, осушил содержимое чашки одним глотком.
Перехватило дыхание. На глаза навернулись слезы. Огненная лава хлынула по горлу в желудок. А потом… а потом лава эта вдруг превратилась в расслабляющий, успокаивающий жар, разлившийся по всему телу. В голове опять заплескались волны. Фриц испуганно посмотрел на Григория.
— Вот так, — усмехнулся тот. — Настойка опия. Крепкая. На водке. Парацельс рекомендует.
Девушка из все той же корзинки достала моток навощенных ниток, бутылочку масла, несколько разных щипчиков и устрашающих размеров нож.
— Подержи его за плечи, боярин! — не попросила, а приказала она Григорию, поднося нож к лохматому пламени горевшего на парапете факела.
— А она не упадет в обморок? — спросил Майер, против воли следя за тем, как хрупкая, в свете факела почти прозрачная детская рука подносит щипцы к его груди. Язык его почему-то не слушался.