Такси подъехало к ресторану, и мы вышли.
Метрдотель проводил нас к столику в дальнем углу, поглощенному мягким полумраком. Низкий стол из тяжелого темного дерева производил впечатление очень дорогого и качественного. На столе стояли две белые свечи кубической формы, лежали четыре маленьких циновки и блестящая черная пепельница. Мы уселись на низкие кожаные диванчики и заказали кофе.
Ресторан был отделан со вкусом, в безупречном японском стиле. С потолка на длинных подвесах свисали неяркие светильники, стены были обтянуты светлой тканью, закрепленной деревянными брусками. Людей было довольно много, но шума не ощущалось. Играла негромкая музыка их тех, что создают приятный фон для разговора, но ни одну мелодию потом ни за что не вспомнишь, и, сливаясь с приглушенным гулом людских голосов, она будто обволакивала теплым липким красноватым туманом, расслабляющим и успокаивающим, как горячий ароматный глинтвейн и теплый клетчатый плед у тихо потрескивающего горящими дровами камина в долгий зимний вечер… Повинуясь этой музыке, я погрузился в какие-то приятные воспоминания, неторопливо наслаждаясь горячим эспрессо. Теплая волна ощущений из прошлого захватила меня в свой нежный плен. В памяти быстро сменяли друг друга приятные образы, возникая и тут же исчезая, как метущиеся тени от пламени, но я даже не пытался их поймать, довольствуясь теми чувствами, которые они оставляли после себя.
Через некоторое время за столиком появились девушки – я и не заметил, как они подошли. Некоторым усилием я вернул себя из вязкого моря памяти обратно за столик ресторана, обнаружив свое тело вальяжно развалившимся на удобном диване, с полупустой чашкой кофе в руках. Прошло, видимо, всего каких-то пару минут – в кубических свечах только начинал плавиться воск, образуя блестящий водяной кружок у подножия оранжевого столбика пламени.
Я слегка улыбнулся, когда Сандер представил нас друг другу; девушки кивнули в ответ. Одна из них села рядом с Сандером, другая – через столик напротив меня. Я поставил чашку с недопитым эспрессо на стол, откинулся на спинку дивана и принялся неспешно их разглядывать.
Девушку напротив звали Настей. Она, как я понял, была предназначена Сандером для меня. Ощущая, видимо, как и я, неловкость подобной ситуации, Настя сидела прямо, не опираясь на спинку, положив ногу на ногу, опустив глаза и держа себя правой рукой за локоть левой, твердо упершейся в сиденье дивана; я про себя удивился, неужели она не ощущает неудобство своей позы. Настя была довольно красивой, ухоженной брюнеткой с прямыми волосами, темно-карими глазами, четко очерченными линиями ресниц; тонкий аккуратный чуть вздернутый носик вел взгляд к накрашенным темной помадой губам. Я задержался на них подольше. Губы как губы, вроде бы ничего особенного, не тонкие, но и не чересчур полные, их очертания казались идеальными. То есть вот если бы существовала идеальная форма губ, подумал я, то она была бы именно такой, как у этой девушки. Я не испытал по этому поводу никаких эмоций, просто вдруг пришло в голову. «Да, у этой девушки идеальные губы», – отметил я еще раз и перевел взгляд на ее шею. Шея как шея, тоже вроде ничего особенного… И грудь вполне средняя… Вполне обычные худенькие плечи… «Идеал среднестатистической девушки», – подумалось мне. То равновесие, некое среднее положение, к которому стремится большинство женщин. Настя как раз попадала ровно в этот идеал. Таким женщины завидуют, а мужчины… мужчины не обращают внимания. Как ни крути, глазу не за что было зацепиться в ее внешности: все в ней было слишком «средним». Я опустил глаза, и через секунду поднял их на девушку, присевшую рядом с Сандером.
Марина – так ее звали – была прямой противоположностью своей подруги. Вернее, так мне почему-то показалось. Хотя, рассмотрев ее внимательнее, я понял, что это не совсем так – по всем параметрам она казалась практически таким же среднестатистическим идеалом, как и Настя. И все же в ней было что-то другое. Что-то, отчего мое сердце тут же напомнило мне о своем существовании, застучав в ушах бодрыми толчками. Я смотрел на нее не отрываясь, лишь изредка на автомате отпивая по глоточку из чашки с эспрессо. Время сплющилось в тонкую лепешку, так что успела высохнуть парочка небольших океанов – или это были лишь капли кофе на блюдце, – а я все смотрел. Она была… особенной. Когда она говорила что-то, мне казалось, что я вижу, как колеблется воздух в такт ее словам; ее улыбка проникала глубоко-глубоко, всколыхивая какие-то давно забытые ощущения тепла, самого нежного в мире тепла и света; в движениях ее рук была некая врожденная грация, и казалось, что вот именно так, так и должна двигаться, говорить и выглядеть моя девушка, лучшая для меня девушка, единственная по-настоящему моя девушка, как будто я всю жизнь это знал, и вот наконец убедился воочию, как этот образ воплощается в живое существо, сидящее в каком-то метре от меня, отгороженное лишь эфирной стеной моего внутреннего мира и слоем мутного воздуха. Мне казалось, что я знал ее всегда, что ее трехмерное анимированное изображение было намертво впечатано в карту моей памяти с четкой инструкцией: «это то, что тебе на самом деле нужно, пойди и возьми это, иначе твоя жизнь потеряет смысл». Будто теперь я ее просто вспомнил. Я смотрел на нее – она с кокетливо-довольной улыбкой и опущенными вниз глазами слушала, что шептал ей на ухо Сандер, – и понимал: эта девушка должна быть моей. Или я должен уйти отсюда немедленно, третьего не дано. Я не знал, что именно вызвало во мне такую реакцию, но понимал, что Сандер, видимо, тоже попал под действие ее странных чар. Хотя он вел себя так со всеми девушками, которых собирался уложить в постель, так что у меня оставалась надежда… «Встречаемся иногда», – всплыли в памяти его слова. В любом случае, через несколько минут я уже был готов воевать до победного конца, все равно с кем, но Марина должна была быть со мной. Не знаю, откуда у меня взялось это странное чувство, я даже не мог вспомнить, посещало ли оно меня когда-нибудь раньше… Если это и случалось, то очень давно. Я уже был уверен, что освободился от инстинкта собственности в отношении к людям, и вот – на тебе. Марина вызвала в моей устаканившейся действительности внезапную бурю, в считанные мгновения сломавшую все построенные мною укрепления. Мне оставалось только молча сидеть, пытаясь смирить свою внутреннюю стихию, но она рвалась наружу. Я почувствовал, как на моем лице воцаряется натужная улыбка.