Вдруг, посреди этого плотоядного молчания, я отчетливо услышал, как в замочной скважине провернулся ключ. Сердце подскочило куда-то к горлу и заколотилось в бешеном ритме. Дикий животный страх охватил меня. Я хотел вскочить – и не смог. Мрак сковал мое тело и проглотил его, я больше не чувствовал ни рук, ни ног. Не盅ота сжала мои губы. Я чувствовал только, как бешено заходится сердце и вылезают из орбит глаза. Я почему-то подумал, что сейчас умру, и чувство невыразимой, страшной, беспредельной безысходности заполнило меня.
В комнате зажегся свет, и окружающий мрак мгновенно растворился – я видел, как тени быстро разбегаются по углам и притаиваются за предметами. Но тело мое оставалось скованным, и все, что я смог – повернуть голову и уставиться безумным взглядом на дверной проем. В нем появилась фигура Сандера.
Какое-то время он стоял и смотрел на меня, не говоря ни слова. Я тоже не сводил с него глаз.
– Что с тобой? – голос Сандера прозвучал резко и гулко.
Дикий страх отступил так же резко, как и пришел. Я почувствовал, что могу уже шевелить губами; онемение сошло с рук и ног, теперь они задрожали.
– Просто… испугался, – я отвел глаза. И в самом деле, что это со мной? Чуть не обосрался от страха, как дите малое…
Сандер подошел, переключил телевизор на другой канал и прошел на кухню. Я еще какое-то время сидел, успокаивая все еще стучавшее в висках сердце. Дрожь в руках и ногах понемногу проходила. Усилием воли я поднялся с дивана, выключил телевизор и пошел в ванную, думая умыться.
Включив свет, я посмотрел в зеркало – и отшатнулся. Из зеркала смотрел на меня не я. Лицо, которое я там увидел, было маской бездонного ужаса: серая кожа, будто натянутая прямо на череп, широко раскрытые пустые глаза, серые бескровные губы. Но самое главное – на этом лице не было ничего, что можно было бы назвать выражением. Как будто жизнь полностью ушла из этого лица, оставив его как мрачную насмешку над природой.
Я с трудом совладал с собой, выключил свет в ванной, прошел к раковине и долго умывался в темноте, с усилием растирая кожу лица руками. Посмотреть на себя я так и не решился.
Сандер жевал что-то, сидя за барной стойкой и уперев взгляд куда-то в центр холодильника. Его лицо вдруг напомнило мне то, что я видел только что в зеркале. Я подошел и уселся на табурет напротив. Он с видимым усилием перевел взгляд на меня.
– Сандер, что-то случилось? Ты сам не свой, – сказал я, и вдруг понял, что то же самое можно сказать и про меня.
Он долго молчал, глядя на меня невидящим взглядом.
– Ты помнишь Марину? – спросил он наконец.
– Марину? Конечно, помню, – предчувствие чего-то ужасного и неизбежного вдруг снова накатило на меня, вытряхнув все мысли и слова.
Сандер снова помолчал, отведя взгляд.
– Она скоро умрет, – произнес он полностью лишенным эмоций, обесцвеченным, растворенным кислотой голосом.
Я сидел все так же, и его слова ничего не изменили внутри меня – я будто и раньше это знал, будто я все уже почувствовал до того, как был уведомлен официально. Серый вязкий ужас все так же заполнял меня изнутри своей безликой желеобразной массой, и пробиться сквозь нее было уже невозможно – я тонул, и понимал это, и холодная безысходность снова сковывала мои конечности, заполняла легкие, раздавливала сердце.
– Скоро умрет, – повторил Сандер.
В темном квадрате окна промелькнула черная тень какой-то птицы.
XII
Марина жаловалась на частые головные боли, и ее родители решили направить ее на обследование. Обследование показало аневризму. Маленький сосуд у нее в мозгу разбух и готов был в любой момент взорваться, залив кровью все вокруг. Быстрая и легкая смерть.
Марина обращалась к лучшим врачам-нейрохирургам. Но все они признавали ее аневризму неоперабельной. Слишком глубоко в мозгу был запрятан злосчастный сосуд, и добраться до него, не повредив другие сосуды или ткани мозга, не было никакой возможности. Марина была обречена на смерть. Врачи дали ей срок полгода.
В тот вечер мы так ни о чем больше и не поговорили. Я, помню, спрашивал что-то, Сандер ограничивался односложными «да» и «нет», или просто молча кивал головой. Странно, думал я. Неужели Сандер, этот великий циник и ловелас, способен так глубоко переживать из-за того, что какая-то из его многочисленных девушек обречена на смерть? В конце концов, ведь все мы там будем. Это всего лишь вопрос времени. Другое дело, конечно, что знать точно, когда это случится – это, наверное, нелегко.