– Что… что вы говорите? – голос задрожал.
– Саша умер, – повторил я как мог бесцвеᥠно. – Пожалуйста, приезжайте.
Я повесил трубку и перевел дух. Так, сейчас они скорее всего перезвонят, чтобы убедиться, что их не обманывают. Через минуту телефон зазвонил.
– Алло, – ответил я.
– Кто вы? Что вы делаете в квартире моего сына? – злобно спросил тот же голос.
– Я – его друг. Он… – я понял, что скрыть всех обстоятельств не удастся, – он просил меня уладить все дела, связанные с его смертью.
– Что? Что это значит? Что вы такое говорите?
– Он совершил самоубийство. Врезался на машине в стену, предварительно проколов подушки безопасности.
На том конце раздались рыдания – мужские и – вдалеке – женские.
– Вы… вы что… вы… он… он умер? – голос, казалось, захлебнулся. Женщина вдалеке завопила. Я кожей почувствовал, как из моих глаз что-то потекло.
– Он умер, – повторил я. – Пожалуйста, приезжайте. Я буду встречать вас в аэропорту. Позвоните мне, когда приедете, – и я продиктовал номер своего мобильника. Не знаю, записали ли его – на том конце трубки не было слышно ничего, кроме всхлипов и рыданий. Я попрощался в пустоту и разъединился. Этот разговор отнял все мои силы. Я собрал вещи, запер дверь и вышел на улицу, не выключив свет. Оставаться в этой квартире я не собирался.
– Где тут ближайшая гостиница? – спросил я, остановив машину. Водитель секунду подумал.
– На Бакинских комиссаров. Центральный дом туриста, – ответил он. Ни название улицы, ни гостиницы мне ровным счетом ни о чем не говорило. Только отдавало какой-то советской пропагандой.
– Поехали, – я бросил рюкзак и сел на заднее сиденье.
Центральный дом туриста оказался высоченным зданием с шикарным вестибюлем и обшарпанными номерами. Но меня это сейчас волновало меньше всего. Я бросил рюкзак на пол, снял куртку и как был, в свитере и джинсах, упал на продавленную кровать, тут же провалившись в тяжелый беспросветный сон. Сон, не суливший ничего хорошего. Словно взял короткую передышку между кровопролитными боями.
XIX
Позднее осеннее утро лизнуло меня своим болезненно-серым языком. Я понял, что уже не сплю, и открыл глаза. Окно двадцать шестого этажа было полностью серым – в нем лишь бесстрастно висело остывшее небо. Я поднялся, умылся и подошел к окну. Жизнь текла где-то далеко внизу; я взирал на нее с высоты, куда не достает уличный шум и где царит неколебимое безмолвие вечного покоя. Отсюда, с вершины несуразно высокого здания, вздыбившегося посреди муравейника оживленных проспектов, эта нижняя жизнь казалась не более чем бессмысленной и бесполезной суетой. «Вот где подходящее место для самоубийства», – подумал я.
Я посмотрел на часы – было уже девять. Москва просыпалась, пила свой утренний кофе и ехала на работу, сонная после выходных. Был понедельник, двадцать первое ноября. И я должен был позвонить Марине. Потому что, кроме меня, никто не мог этого сделать. А сделать это было необходимо – так просил Сандер.
Всего один звонок – и все, уговаривал я себя. Нет, ты ее даже не увидишь. Ей не удастся снова пробраться в твою жизнь. Ты просто позвонишь ей, скажешь, что Сандер умер, и повесишь трубку. Потом встретишься с родителями Сандера, поможешь им забрать тело, и улетишь домой, где совсем не так холодно, как в этом жутком городе, где тебе не придется жить на неестественной для человека высоте, и где тебя ждет Эльмира. Ты, наконец, решишься ее поцеловать – да ладно, ты же этого все-таки хочешь! – и тем самым переведешь отношения в совсем другое, новое русло, а потом вы купите домик на Гавайях и будете жить там счастливо, греясь под вечным солнцем и купаясь в вечном море. Пусть без особой любви, но вот она как раз-то и не вечна. В отличие от моря и солнца.
Да, так и будет, решил я. Надо наконец подвести финальную черту под всем этим беспорядком. Я решительно взял в руку мобильник, отыскал в справочнике номер Марины – я его так и не решился стереть, – и нажал кнопку вызова.
Только почему же сердце так бьется?
Гудок. Я явственно слышу свое дыхание. Еще гудок. Дыхание учащается. Сердце с титанической силой дубасит мне кровью в виски. Оно что, не знает, что от удара в висок можно умереть?
Щелчок. Два маленьких предмета из пластика и металла, затерянные в разных уголках огромного города, непостижимым образом находят друг друга, чтобы воспроизвести вибрации наших слов.
– Алло, – усталый голос где-то на окраине моего мира.
– Марина? Это Олег. Друг Сандера. Ты, наверное, меня не помнишь.
– Помню. Ты из Астрахани. Приезжал купить «лексус».
– Да, – я сглатываю слюну. – Да, это я. Мне нужно с тобой поговорить.