— Более шести лет. Пожалуй, даже семь.
— Странно, — задумчиво протянул шериф. — Если б я самолично не прочесал эти комнаты частым бреднем, я бы кое-что предположил. Либо она приехала сюда, чтобы что-нибудь припрятать— но это маловероятно. Либо же она приехала, чтобы забрать что-то, но кто-то добрался до нее самой и опередил ее намерения. По крайней мере, похоже на то. Да и этот тип не случайно хотел залезть именно в мансарду— ему тоже это что-то было нужно…
Мысль, что в изоляторе было что-то спрятано, заинтриговала шерифа, и чуть позже в тот же день он снова появился у нас— на сей раз вместе с детективом. Они простучали стены в обеих комнатах и даже приподняли несколько неплотно пригнанных половиц, но, увы, ничего не обнаружили.
В тот день перед уходом он сообщил мне нечто такое, что усугубило мое недоумение. Он сказал, что в день своего исчезновения Джордан приходила к нему в полицейский участок. Она подъехала на такси и, усевшись за письменный стол напротив него, сообщила, что желает покинуть Сансет.
— Я боюсь, — призналась она. — Сдается мне, я слишком много знаю. Вот я и подумала…
— Боитесь чего?
— Что меня убьют.
— Кому может понадобиться вас убивать? — поинтересовался он.
Она решительно поджала губы.
— Я никого не обвиняю. Просто хочу обезопасить себя, а в этом доме я не чувствую себя в безопасности.
И больше ничего не сказала. Джордан хотела уехать не только из нашего дома, но и вообще с острова. Однако ее присутствие было необходимо на дознании, и шериф не мог позволить ей уехать. Объяснять же что-либо она не пожелала. Он старался и так и сяк— только что не угрожал ей арестом, но она продолжала хранить упорное и таинственное молчание.
— Я буду молчать, — заявила Джордан. — Пока, во всяком случае.
И это было все, что он от нее услышал. В конце концов он сдался и снял для нее комнату у Элизы Эдвардс, и в тот же день она туда переехала. Куда она отправилась оттуда, шериф не знал— разве что, вероятно, навстречу собственной гибели.
Как я уже упоминала, во время этой передышки й попыталась вернуться к обычной жизни. Первого июля открылся Прибрежный клуб, и время от времени я заглядывала туда по дороге домой. Как-тo раз встретила там Мэнсфилда Дина— в одних плавках, ничуть не смущаясь, он прошествовал ко мне через лужайку и спросил, не зайду ли я еще раз навестить его жену.
— Ей что-то нездоровится, — сообщил он. — А вы ей понравились. Знаю, что у вас и без того забот хватает, но она так одинока. И привыкла, чтоб ее окружала молодежь.
Мне он показался весьма трогательным. Ясно было, что он за нее переживал, а посему я в тот же день отправился к ним. Я нашла миссис Дин на террасе и была буквально потрясена происшедшей с ней переменой. Она и прежде была худа, теперь же просто светилась от истощения. Она встретила меня дружеской улыбкой, но руки ее были безжизненными. Прямо говорить о наших неприятностях она не стала, и я тоже; но, невзначай оторвавшись от созерцания простиравшейся перед нами панорамы залива и моря, я вдруг обнаружила, что она пристально наблюдает за мной с каким-то тревожным, напряженным вниманием. Встретив мой взгляд, миссис Дин покраснела и поспешно отвела глаза.
Люди были очень добры к ней, сказала она. Многие заходили навестить ее, но, разумеется, она была не в состоянии их принять. Попозже она сможет почаще выходить.
— Мэнсфилд будет рад, — кротко заметила она. — Он такой общительный. Ему нравится быть среди людей. А в течение последнего года мы, конечно…
На мгновение она умолкла.
— Наверное, моя жизнь кончилась вместе с жизнью моей девочки, — прошептала она и закрыла глаза.
Мне стало неловко. Сказать тут было нечего, хоть я и пыталась. Да она, в общем-то, и не слышала меня, мысли ее блуждали где-то далеко, в своем трагическом прошлом; в таком состоянии я ее и покинула—от всего отрешившуюся.
Дни, тянувшиеся до обнаружения трупа Джордан, показались мне необычайно, мучительно долгими. Артур, которого попросили держаться в пределах досягаемости, много времени проводил в Мидлбанке. Он как-то здорово сдал, постарел и выглядел неимоверно усталым. С Тони Радсфордом после танцев у Пойндекстеров я почти не виделась, а Аллен Пелл, по-видимому, покинул горы и теперь писал свои акварели на небольшой яхте. Как-то раз, в сотне ярдов от дома, я заметила его суденышко привязанным к фарватерной отметке: он помахал мне рукой, но подплывать не стал. Большую часть времени он проводил теперь на каком-нибудь из островов. Несколько раз я в полевой бинокль видела его одинокую фигуру. Как-то, выйдя на веранду, я увидела его бредущим по пляжу. Шел он, опустив голову, будто что-то искал, и я еще подумала, что бы это могло быть.