Я зажмурился. Мне было известно о подобного рода сочинениях, где радикальные протестанты исповедовались в своих грехах и рассуждали о спасении души. Кое-кого из авторов таких книг арестовали по приказу властей. Было чрезвычайно глупо со стороны королевы написать такую вещь, даже тайно, в эти времена раскола и террора. Разумеется, Екатерина должна была знать это, но, похоже, эмоции пересилили ее политическое здравомыслие. А надежда, что чаша весов склонилась в пользу реформ, снова оказалась катастрофической ошибкой.
— Кто видел эту рукопись? — тихо спросил я.
— Только милорд архиепископ. Я закончила книгу в феврале, но потом, в марте, началась история с Гардинером. И поэтому я спрятала рукопись в свой личный сундук и никому о ней не говорила. — Королева вздохнула и с горечью добавила: — Видите, Мэтью, иногда я все же могу быть предусмотрительной.
Я видел, что ее разрывают противоречивые чувства: с одной стороны, желание распространить свои убеждения, а с другой — страх, проистекавший из четкого понимания политических опасностей.
— Книга оставалась запертой в моем сундуке вплоть до прошлого месяца, когда я решила спросить мнение архиепископа о ней. Он любезно пришел ко мне сюда и как-то вечером прочел рукопись в моем присутствии. — Екатерина с задумчивой улыбкой взглянула на Кранмера. — В последние три года мы постоянно говорили о вопросах веры. Мало кто знает, сколько всего мы с ним обсуждали.
Томас как будто испытал неловкость при этих словах, но быстро успокоился и невозмутимо проговорил:
— Это было девятого июня. Чуть больше месяца назад. И я посоветовал ее величеству ни в коем случае никому не показывать эту книгу. Там ничего не говорилось о мессе, только осуждались тупые римские обряды и отстаивался взгляд, что молитва и Библия — единственный путь к спасению, однако подобного рода заявления наши враги могут трактовать как лютеранские.
— И где теперь эта рукопись? — спросил я.
— В этом-то все и дело, — мрачным тоном проговорил лорд Парр. — Ее украли.
Королева посмотрела мне в глаза:
— И если она попадет в руки королю, это может меня погубить. И не только меня.
— Но если вы не отрицали того, что святая месса…
— С точки зрения короля, она все равно слишком радикальна, — возразила Екатерина. — Ну а уж то, что я писала все тайно от супруга… — Ее голос сорвался.
Кранмер спокойно продолжил:
— Да, его величество сочтет сие проявлением неверности. И это страшнее всего.
— Вот именно, — печально подтвердила королева. — Генрих почувствует себя… уязвленным.
У меня голова пошла кругом, и, чтобы сосредоточиться, я сцепил руки на животе, понимая, что все ждут моей реакции.
— Сколько существует экземпляров этой книги?
— Только один, написанный моей рукой, — ответила ее величество. — Я занималась сочинительством у себя в спальне, тайно, за запертой дверью, когда рядом никого не было.
— Каков ее объем?
— Пятьдесят страниц убористого почерка. Я запирала рукопись в крепкий сундук у себя в спальне. Ключ был только у меня, и я постоянно носила его на шее. Даже когда ложилась спать, не снимала.
Екатерина приложила руку к корсажу и вытащила маленький ключик. Как и жемчужина, он висел на тонкой цепочке.
— Я советовал ее величеству уничтожить книгу, — прямо сказал Кранмер. — Само ее существование представляло угрозу.