– Ты тоже умная.
– Она смешно шутила. Читала много современной прозы. Тебе, наверное, с ней интересно было. Не то что со мной. Я вот художественных книг почти не читаю.
– Так начни, может, читать?
– Вот! Значит, ты хочешь, чтобы я больше читала? А почему ты терпишь и мне не говоришь? Тебе за меня стыдно? А Алю ты любил больше, да? Ты до сих пор ее любишь?
Кончалось все это глухими рыданиями и откровениями. Мне казалось, только рождение ребенка даст необходимую мне гарантию. Лишь во время разговоров о том, куда мы поставим детскую кроватку и где будем прогуливаться с коляской, я успокаивалась. Бывшие Марка отступали. Только полный семейный комплект заставит меня поверить в то, что я для Марка – самая важная женщина и самая большая его любовь. Моя мама про такое говорила: не нытьем, так катаньем. «Не мытьем», – поправляла я. «А ты – нытьем». В общем, я решила добиться этого и мытьем, и нытьем, и катаньем – буквально проехаться катком Марку по мозгам. Если он любит меня, рано или поздно он сдастся.
– Обязательно бахнем. – Марк цитирует прапорщика из фильма «ДМБ». – Но потом.
Мне кажется, это «потом» может не наступить никогда.
– Почему ты плачешь? – без конца спрашивает Марк.
В энциклопедии «Почемучка» для взрослых не нашлось бы ответа на этот вопрос. Да и ни на один другой из интересующих его вопросов. «Потому что когда ты вырос, ответы постигаются опытным путем, на своей шкуре», – злорадно решаю я.
– Сам как думаешь? Тебе твои бывшие дороже, чем я! Я ненавижу твоих сраных бывших!
Я вновь рыдаю – и про себя отмечаю, что я в этот момент хороша, как диснеевская принцесса. Если Марк сейчас сядет рядом, возьмет меня на руки, обнимет и поцелует в затылок, я тут же успокоюсь. Так всегда и бывает.
Нарыдавшись однажды вечером, я внезапно слышу голос. Кто-то появляется и говорит:
«Ты умрешь, ты умрешь, ты умрешь».
«Ты не нужна ему, ты ни к чему пригодна».
«Это начало конца. Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. Ты заражаешь все тленом. Ты гниешь заживо».
Это не мои мысли, но они звучат у меня в голове. Их будто кто-то вкладывает туда. У меня в голове клубятся тени. У меня в голове темнеет, и я вижу экран, на котором транслируют картинки, как я убиваю себя. Мне становится до отчаяния страшно.
Я не слышу этот голос как реальный человеческий голос, но без труда догадываюсь, чей он.
Захожу в соцсети. Аля написала две минуты назад: «Ники Минаж – отвратная баба». Я понимаю, что она написала обо мне: однажды в Иркутске я в шутку фотографировалась в образе Ники Минаж, густо намазав лицо тональным кремом, сделав темный контуринг и накрасив губы бледной помадой. Да, нет никаких сомнений в том, что Аля атакует меня мысленно, на расстоянии. Она ненавидит меня и желает моей смерти. Она за мной следит, как я слежу за ней.
Марк тем временем работает концертмейстером в вокальной студии: взрослые и дети поют всякую попсу, а он им подыгрывает на фортепиано. Он эту работу не любит и считает себя «живым караоке». Каждый день он возвращается затемно, мокрый от дождя, холодный и злой. Ему хочется полежать на диване перед телевизором, а не успокаивать свою безумную жену.
– Твои нетривиальные способы привлечь внимание эволюционировали. Знаем, плавали. Кончай устраивать цирк с конями, я очень устал.
– Я правда ее слышу. Она говорит мне сделать с собой что-то плохое. Она орет, что я умру.
– Тогда я вызываю скорую, и тебя закроют в дурке. Ты правда этого хочешь?
– Нет! Лучше умру, чем снова туда.
Марк ищет в гугле отзывы на психиатров. Находит какую-то женщину с двадцатипятилетним стажем. «Это внушает доверие», – говорит он. Она психиатр и психотерапевт. У нее орлиный нос крючком, седые короткие волосы и квадратные очки. Под ее фотографией длинные отзывы благодарности. Люди пишут, что она спасает пациентов. Психиатры ведь тоже, как и кардиологи, как и хирурги, вытаскивают людей с того света – тех, кто принял страшное решение. Психиатр действует не с помощью скальпеля, а с помощью хитрых психофармакологических схем. Марк записывает меня на прием в клинику на окраине Москвы. Прием стоит четыре тысячи.
Психотерапевтка говорит: «Не понимаю, из-за чего сыр-бор, ведь эта девушка осталась в Иркутске и никак не может вам навредить». Она прямо при мне спрашивает Марка, что он предпримет, если я сделаю с собой что-то плохое. У меня начинается истерика, по просьбе врача я выхожу, и они о чем-то говорят наедине.
Я сижу в коридоре обшарпанной третьесортной клиники, пью водичку из кулера в попытке прийти в себя и становлюсь свидетельницей следующей сцены. Беременная женщина цедит сквозь зубы, выплевывает слова в лицо старшему сыну, однако не срывается на крик. Хлещет его по щекам, как если бы тот был в обмороке, приговаривая: «Большой стал – тройки по русскому получать». Сын ревет. Мать шипит: «Вытри сопли», награждая его еще одной пощечиной. Грозится прийти завтра в школу и опозорить его на весь класс, подняв у доски за шкирку. Мальчик заикается, его оцепеневший от ужаса разум выдумывает неубедительные оправдания. Мне кажется, что мои мысли сейчас неповоротливы, как у школьника, над которым нависла тень матери с позорным дневником в руках. Моими мыслями завладели страх и голоса.