Вечером Анатолию удалось остаться наедине с Ириной: сэр Крауфорд вместе со старшим клерком Саймондсом и Гусятниковым занялись переговорами о новых сделках и подсчетами доходов. Монбрюн пропадал где-то еще с утра.
Склонив голову, Ирина печально сказала Анатолию:
— Завтра вы уезжаете, и мы опять расстаемся, быть может, ненадолго, а может быть… навсегда.
— Нет, что вы, мы обязательно будем видеться, — горячо ответил Позднеев.
Она подняла глаза:
— Так вы и вправду любите меня?
Анатолий взял ее за руки и спросил решительно:
— Ответьте мне по совести: вы счастливы в замужестве?
Слезы набежали на глаза Ирины. Прерывающимся голосом она сказала:
— Я очень… очень несчастна.
— Вам надо порвать с Крауфордом.
— На деле я порвала с ним уже давно. Мы только живем под общей крышей. Но добиться развода очень трудно. Знаю, Крауфорд не согласится на него. Уехать в Петербург? Тоже нельзя: мой паспорт у мужа, а без паспорта я не могу добраться да столицы.
— Тогда единственный исход: я найду для вас убежище где-нибудь здесь, на Дону, в станице.
Ирина печально покачала головой:
— У британского льва цепкие когти… К тому же это повредило бы вам, и без того вы в опале.
— Меня это не заботит, лишь бы вам вырваться на свободу!
— Я не хочу вредить вашей судьбе. Темна, беспросветна будет моя жизнь без вас, но бежать с вашей помощью мне нельзя — ведь вас за это могут в Сибирь сослать!
Вся скорбь, накопившаяся в ее сердце, отразилась в глазах. Небольшого роста, стройная, как тростинка, она была похожа на горько обиженную девочку.
Анатолий нежно гладил ее светло-каштановые волосы, целовал влажные от слез щеки, глаза, взволнованно шептал:
— Ничего, ничего… Мы еще будем счастливы.
Расставаясь с Ириной, Анатолий сказал:
— Едва ли мы скоро увидимся. Знаете что: приезжайте к нам на крещенскую ярмарку. Встретимся часов в двенадцать у лавок золотых дел мастеров. — И добавил: — Подождите до весны, а тогда непременно устрою ваш побег.
X. Ярмарка у стен крепости
Вечером под крещенье пришел к Позднееву архитектор Павел Петрович Смолин. Оба они успели подружиться за две последние недели, которые провел Смолин в крепости.
Анатолий показал Смолину старинную бронзовую статуэтку, купленную им когда-то в Париже. Она изображала однорукого старого воина с поднятой наполовину сломанной шпагой, как бы готового отразить нападение. Казалось, все для него было кончено, пощады от врагов он не мог ждать, но суровое, мужественное лицо его, воинственная поза говорили о гордой решимости биться до конца.
Рассматривая статуэтку, Смолин сказал:
— Прекрасным мастером она изваяна. А почему левой руки нет у воина по самый локоть? Отбита, что ли? Да нет, непохоже…
Анатолий ответил:
— Антиквар сказывал мне, что это — изображение одного из гуситских полководцев, сподвижника знаменитого Яна Жижки. Этот воин был комендантом крепости, прикрывавшей доступ к Праге. Когда немецкие рыцари, осаждавшие Прагу, предложили ему отворить ворота той крепости, сей славный чех насмешливо ответствовал: «У меня лишь одна рука, да и та занята шпагой. Посудите сами, могу ли я открыть тяжелый засов крепостных ворот».
— Отменно острый ответ… А знаете, Анатолий Михайлович, лицо воина похоже на лицо Суворова.
— И я это заметил, потому и сказал Александру Васильевичу. А он горько усмехнулся в ответ мне: «Да, сходство есть, и не только в лице. Левая рука у меня, правда, имеется, но она как бы в параличе из-за интриг придворных, из-за недругов моих — баловней роскоши и неги, у истоков власти стоящих».
Смолян рассмеялся:
— Метко сказал старик. О тех интригах даже нам, людям невоенным, ведомо.
Анатолий произнес задумчиво:
— Признаться, дивлюсь я искусству скульпторов, но плохо понимаю, как это из холодной, бездушной материи, с таким трудом поддающейся резцу, возникают наполненные движением и мыслью статуи. Ну совсем как живые люди!
Архитектор живо подхватил:
— О, этот вопрос уже многими задаваем был, и на него славнейший скульптор древности Пракситель дал такой ответ: «Дело, в сущности, очень простое: я беру кусок мрамора и отсекаю от него все лишнее». — Немного подумав, Смолин добавил: — И знаете что? Мудрый ответ этот надобно отнести не только к скульптуре, но и ко всем иным искусствам изящным, в числе оных и к писательству… Вот, кстати, расскажу вам забавную историйку, что слышал я в столице от самого Гаврилы Романовича Державина. Спустя месяц после смерти Клермона умер другой знатный пиита Буало, заклятый враг его. Освобожденная от земных пут душа Буало порхнула ввысь, к дверям райской обители. Суровый привратник апостол Петр, бренча ключами, чуть приоткрыл врата рая: «Ты кто, грешная душа?» — «На земле я был писателем, много страдал, тяжко мучился… Ведь и твои друзья-апостолы евангелия сочинили. Знаешь, сколь много забот причиняет эта работенка… Пропусти в рай, хоть там отдохнуть удастся!» — «Нет, не пущу, не велено самим господом богом. Все сочинители — каверзники, души у них беспокойные. Они и тут бесчинства натворить могут».