— Переждал я, пока вы в палатке вино пили, а тут Поленька мне подвернулась. Вместе с ней под руку вслед за Монбрюном и Крауфордом пошел…
— Постой-постой, это какая же Поленька?
— Да нешто вы не заприметили ее?.. Рыженькая такая, развеселая… дворовая девка Верзилиных, — широко улыбнулся Алексей.
— Погоди, — опять остановил его Позднеев. — Ты про дело сказывай!
— Поленька-то свое тарахтит, а я прислушиваюсь, о чем Монбрюн с Крауфордом говорят. Да только мало дельного привелось услышать: опасался близко подходить. Правда, подвыпивши они были и говорили довольно громко. Слышал я, как француз сказал: «Мелкую политику ведете вы, сэр Крауфорд. Все это — удары шпагой по воде. Нужно приниматься за главное… Потом беседу завели о каком-то колонеле — полковнике значит, — о коем Монбрюн отозвался, что тот „не переобременен убеждениями и надо попытаться золотом склонить его“».
— Колонель? — повторил Анатолий и подумал: «Возможно, речь шла у них о полковнике Лоскутове, коменданте Таганрога. Говорят про него, что пьет изрядно и на взятки жаден. А жена у него, гречанка, любит дорогие наряды…»
— А что же ты все-таки так припозднился? — спросил Анатолий, размышляя о том, что уже поздно пойти с докладом к Суворову, придется отложить до утра.
— Да, знаете, Анатолий Михайлович, мы с Поленькой всю ярмарку осмотрели, — смущенно осклабился Алеша. — И ученого медведя видели, в балагане были, где Петрушку представляли, и на качелях… Да и хлебнул я, признаться, маленько…
Излишнее увлечение Алексея ярмаркой, а также медлительность Позднеева, не доложившего тотчас же Суворову, имели плохие последствия: когда на следующее утро был отдан приказ немедленно найти и обыскать турецкого купца под предлогом покупки им украденных бриллиантов, то оказалось уже поздно — купец тот выехал с постоялого двора и как в воду канул.
XI. В Черкасске-городе
К вечеру началась метель. Буйный ветер обжигал короткими, словно взмах кнута, ударами, — он то налетал сзади и дул с такой силой, что ноги сами собой начинали бежать, то бросал в лицо горстями снежную пыль.
Несмотря на теплые варежки, руки Меланьи Карповны закоченели, и она с трудом постучала в окно деревянного флигелька в глубине двора. Таня бросилась к двери, отодвинула засов, впустила тетку.
— Ну и завируха на улице! — сказала Меланья Карповна, устало.
Таня помогла тетке развязать и снять большой пуховый платок, кунью шубу, поспешила налить кипятку из шумящего на столе медного самовара. Потом добавила из чайника настоенного чаю, поставила перед теткой чашку саксонского фарфора и придвинула банку с вареньем, блюдечко. Смотрела на Меланью Карповну пристально тоскливым взглядом черных глаз, которые казались особенно большими на похудевшем, бледном лице.
— Все не так получается, как надо, — тяжко вздохнула Меланья Карповна, выпив блюдечко чаю. — Даже вот эта новинка заморская — чай китайский, подарок Алексея Ивановича, и тот не на радость. Что делать, и ума не приложу! Ты знаешь, куда ходила я по этакой-то погодушке? Сама побывала на почтовом дворе, никому из челяди атаманской не доверила, послала письмо твоему отцу, чтобы приехал он без промедления…
Глядя в печальные глаза Тани, Меланья Карповна поспешила добавить:
— Да ты-то, девонька, не виноватая. Все он, атаманушка, блажит, словно ты его любовным зельем опоила. Он и сегодня призвал меня к себе и вновь стал уговоры делать, чтобы ты за него, замуж шла, обещал богато одарить меня. А я ему напрямик отрезала, что николи у нас на Дону — сами, мол, знаете — не было такого свычая-обычая, чтоб родня торговала девками, ровно скотом бессловесным. Пусть, мол, отец ее родный свое слово крепкое скажет и, ежели захочет, сам тебя уговаривает, а мое дело сторона. Рассерчал атаман, аж кровь бросилась в лицо, но промолвил тихо: «Неужто ж Таня так сильно любит того казачонка? Ведь все прихоти ее буду сполнять, в столицу повезу — пусть все любуются на красу донскую…».
Слезы градом покатились из глаз Тани.
Тетка обняла ее, стала утешать: