Крауфорд ответил спокойно, лениво, будто речь шла об увеселительной прогулке: „Я кое-что подготовил при помощи Саймондса, но поджог верфей — задача сложная: они бдительно охраняются. Еще не все у меня налажено… Необходимо привлечь к этому полковника Лоскутова. Полковник назначил мне свидание в своем саду через неделю, в ночь на воскресенье, ровно в двенадцать. Хорошо будет, если и вы отправитесь вместе со мною: вдвоем нам легче будет уломать Лоскутова. А кстати, виконт, откуда вам известно о недовольстве Питта моей медлительностью?“.
Монбрюн засмеялся: „До моих ушей донесся ветер тревожных слухов, как говорят в Турции. Неужели вы забыли, что цель у нас одна — подорвать военную мощь России, и этой цели английское и французское правительства добиваются совместно, во многом делясь своими секретами. Вчера я получил зашифрованное письмо от посланника Франции в Константинополе маркиза де Сен-При. Должен сознаться, что в том письме и меня укоряют в проволочке. А ведь виновна сама наша разведка: присланный ею порошок, который должен самовозгораться, если рассыпать его на корабельных просмоленных канатах, оказался плохим; правда, при соприкосновении со смолой он начинает гореть, но дает предварительно густой дым в течение примерно трех-четырех минут. Ну куда это годится? Как я могу сжечь при помощи этого порошка несколько лучших линейных кораблей Черноморского флота?“ И Монбрюн, налив себе еще бокал, добавил: „А впрочем, я всю жизнь любил вести крупную игру: либо много загрести, либо все потерять. Выигрыш и проигрыш у меня всегда чередовались, словно полосы на шкуре тигра“.
Крауфорд спросил тихо: „А если нас ждет крупный проигрыш?“
„Что ж, придется расплатиться своей жизнью, — беспечно ответил Монбрюн. — В кредит никто не верит“.
Спустя минуту Монбрюн проговорил: „Встретимся вечером по; воскресенье. Я зайду за вами“. С этими словами он вышел.
Крауфорд запер ящик стола, вызвал Машу и сказал ей: „Уберите бутылки и все остальное со стола! Я спущусь на полчаса в нижний этаж, к Саймондсу“. Он вышел вместе с Машей и запер дверь.
Я не чувствовала ног под собой. Близкая к обмороку, держась за стены, за мебель, качаясь, словно пьяная, я выбралась из кабинета, заперла его и еле-еле добрела до своей комнаты…
Ливень окончился. Спешу… Все это кажется мне кошмарным сном. Приезжай обязательно возможно скорей. Крепко целую.
Твоя Ирина».
Позднееву казалось, что он слышит голос Ирины, вместе с ней переживает все, о чем она пишет. С письмом в руке он поспешил к Суворову.
XIV. По дороге в Таганрог
В пятницу, ранним утром, из ворот крепости Димитрия Ростовского выехало несколько всадников и направилось в сторону Таганрога. Тут были Сашенька Астахов, недавно произведенный в подпоручики драгунского полка, бесшабашный гусарский ротмистр Стрельников, высланный из Петербурга за «шалости», Денисов с Сергунькой, накануне прибывшие в крепость из Ейского укрепления, и Позднеев.
В кармане мундира Позднеева лежали приказ об аресте с заключением на гауптвахту под строжайший надзор обвиняемого в государственной измене капитан-лейтенанта Черноморского военного флота виконта де Монбрюна, о взятии под домашний арест, с содержанием под воинским караулом, английскоподданных сэра Крауфорда и Саймондса, старшего клерка торговой фирмы «Сидней, Джемс и компания», а также об аресте, с содержанием на гауптвахте, коменданта Таганрога полковника Лоскутова, ежели по обстоятельствам дела выяснится его прикосновенность к преступным замыслам Монбрюна и Крауфорда.
Поставив твердой рукой подпись под этими приказами, Суворов сказал Анатолию: