Ждать предстояло еще долго — больше часа. Позднеев предложил говорить как можно меньше и только шепотом. Офицеры завернулись в свои плащи — было прохладно — и укрылись в глубине сада, между садовой железной калиткой и входом в дом со двора. Утомленному Саше — он почти весь день до сбора бродил по городу, как говорил он, «с научной целью подробного и досконального изучения женского населения» — смертельно хотелось спать. Но каждый раз, когда он, согнув плечи, начинал клевать носом, Позднеев щипал его, и Саша обиженно шептал:
— Да я вовсе не сплю, Анатолий Михайлович. Я только замечтался. Чего ж вы щиплете, да еще так пребольно? Разве ж можно нам спать? Я ж понимаю: мы сейчас, как солдаты на часах, — и он опять тяжело опускал голову на грудь.
Близилась полночь, когда с шумом открылась в верхнем этаже окно, выходящее на улицу, и кто-то крикнул скучным, неприятным, точно заржавленным, голосом:
— Эй, часовые, чего вам мерзнуть-то напрасно? Заходите в переднюю погреться. Там вас кухарка угостит кой-чем. Скажете потом начальнику караула, что это я, комендант, приказал.
У Позднеева радостно дрогнуло сердце: «Хорошо! Во-первых, это еще одна улика против Лоскутова. А во-вторых, очень похоже на то, что свидание не отложено, а состоится в эту ночь. А все-таки наглость какая — снимать солдат с поста! Боится, видно, что часовые могут услыхать шум в саду».
Слышно было, как стукнула дверь, гренадеры вошли в переднюю. И опять мелькнула мысль у Анатолия: «Молодые, должно быть, солдаты, недавнего рекрутского набора. Ну уж и достанется им от Павлова за нарушение устава!»
Позднеев не знал, конечно, что в эту же минуту капрал Матюшин, прячась в подворотне на другой стороне улицы, исступленно потрясает огромным кулаком уходящим с поста часовым, шепча:
— Вот я ужо вам завтра пропишу, негодным, как пост бросать!..
Прошло еще с полчаса тяжелого, томительного ожидания. Откуда-то издали донеслись двенадцать глухих, надтреснутых ударов церковного колокола. И тотчас же послышались чьи-то шаги на улице — неуверенные, неровные: то поспешные, то замедленные. Так ходят те, кто, озираясь, по сторонам, боится преследования.
Офицеры насторожились, замерли, и даже у Саши сонливость как рукой сняло.
Слышно было, как кто-то осторожно, стараясь не делать шума, отпирал ключом железную калитку. Тихо взвизгнули заржавленные петли, две тени проскользнули в сад, остановились у входа, а затем медленно направились к комендантскому дому.
Одновременно открылась и дверь, выходящая в сад. На пороге показалась тучная, приземистая фигура полковника Лоскутова, державшего в одной руке зажженный фонарь, а в другой — огромного пса на цепочке.
«Вот пса-то мы не предусмотрели… Хорошо, впрочем, и то, что он не во дворе был, а в доме», — подумал Анатолий.
Как только собака переступила через порог, она понюхала воздух, зарычала угрожающе и стала рваться с цепи.
— Уберите немедленно! — раздался негромкий, властный голос Монбрюна. — Старый дурак этот полковник! — добавил он совсем тихо по-французски.
Комендант увел пса в дом, вскоре вышел и направился к ночным гостям. И тотчас же яростным и в то же время испуганным голосом Монбрюн крикнул:
— Что это? Здесь еще кто-то? — И сделал шаг в сторону дерева, из-за которого неосторожно высунул голову Саша.
Впрочем, скрываться дальше офицерам все равно нельзя было: месяц выглянул из-за туч и осветил сад. Позднеев стремительным рывком кинулся к Лоскутову. Тот побагровел от гнева, схватился за шпагу, прохрипел:
— Да как ты смеешь?!
Но, увидев офицерскую форму Позднеева, золотой аксельбант, он сразу обмяк, жирные щеки его обвисли, покрылись мертвенной бледностью, и он бессильно опустился на землю.
Позднеев осмотрелся, что делается вокруг. Гибкий, увертливый, как уж, и, видимо, недюжинно сильный Монбрюн ударил ногой в живот Астахова так сильно, что тот откатился на несколько шагов. Монбрюн молниеносно метнулся к калитке, но ему преградил дорогу Павлов. Тогда виконт, сунув руку в карман, выхватил что-то и швырнул в глаза поручику. Ослепленный, Павлов невольно отступил, шатаясь, в сторону, и Монбрюн выбежал на улицу.
«Беда, беда! — подумал Анатолий. — Горазд бегать. Ну, теперь его не поймать!»
Налево, вблизи калитки, Крауфорд дрался с наступавшими на него Стрельниковым и Денисовым. Мощным боксерским ударом кулака в подбородок он сбил с ног ротмистра. Тот, охнув, свалился без сознания. «Еще мгновение, убежит и этот!» — с отчаянием подумал Анатолий, бросаясь на помощь.