Прошло несколько минут в молчании, потом Ирина сказала ласково:
— Мы живем в глуши, ты скучаешь… Нет-нет, не отрицай, мой друг, ты скучаешь, хотя мы так счастливы. Не можешь же ты заполнить весь твой досуг чтением книг, прогулками, фехтованием с Алешей, обучением деревенских ребятишек грамоте и беседами со мной. Бездействие тяготит тебя… Так вот, давно уже пришла мне мысль, что следовало бы тебе заняться сочинительством, писать в журналах, альманахах… Ведь у тебя есть ум, знания… Но только долго молчала я: боялась, да, сказать откровенно, и ныне боюсь — а вдруг напишешь такое, что опять тебя в крепость засадят?
Анатолий улыбнулся:
— А ведь знатная мысль пришла тебе в голову. И в самом деле — чем я хуже других? Не боги же горшки лепят. Да, ты не опасайся, женушка: печатно я не буду ратовать за ниспровержение самодержавия… Правда, сам Радищев на сей счет высказался с удивительной смелостью. Вот послушай хотя бы всего одну строку его. — Позднеев встал, подошел к шкафу, вытащил небольшую книгу в телячьем переплете: — Это сочинение француза Мабли «Размышление о греческой истории». Радищев, переводя Мабли на русский язык, сделал такое примечание от себя: «Самодержавство — наипротивнейшее естеству человека состояние…» В то время венценосная Екатерина еще щеголяла своим вольномыслием и на голову Радищева не посыпались кары. Но не те времена ныне, особливо после пугачевского бунта.
Ирина усмехнулась:.
— Аннет говорила про Екатерину: «У нее есть только одно убеждение — о том, что властелин не должен иметь никаких убеждений».
— Неверно, — возразил Анатолий. — Сия казанская помещица, как она сама себя нарекла, имеет убеждения, притом наикрепчайшие. Она — ярая крепостница, и после кровавой расправы с пугачевцами нет уже ей возможности скрывать это.
Была у Ирины слабость, которую пыталась она, хотя и безуспешно скрыть от мужа: еще со времени ареста его на хуторе и долгого, томительного пути оттуда до столицы возненавидела она звон дорожного колокольчика. И вот сейчас, когда вновь послышался этот звон, резко оборвавшийся у крыльца дома, она невольно вздрогнула.
— Кто бы это мог приехать, да еще в вечернюю пору?
Вбежала раскрасневшаяся Маша.
— Гости к нам! — крикнула она радостно. — Анна Павловна, а с ней какой-то барин. Не разглядела я: закутан в шубу, воротник поднят.
Войдя в комнату легкой походкой, точно она не шла, а летела (так ходят обычно женщины, которые много на своем веку танцевали), Анна Павловна бросилась в объятия Ирины.
— Наконец-то добралась до тебя, моя маленькая! Эти тридцать верст от Пскова показались нам нелегкими.
Вздернутый нос, слишком большой рот, выпуклый лоб — все это отнюдь не способствовало красоте лица Анны Павловны. Хороши были только темно-серые глаза, слегка выпуклые, насмешливые, да темно-рыжие, цвета опавших листьев, волосы, спадавшие локонами на плечи.
Спутник же ее был незаурядно красив: ровный бело-матовый цвет лица, большой лоб, густые, крутой дугой, брови, длинный, с горбинкой нос. Особенно привлекали его глаза — большие, озаренные живой мыслью, внутренним огнем.
Анна сказала:
— Знакомьтесь, это один из моих старых друзей — Александр Николаевич Радищев… Ну, почему же вы не приехали ко мне? — И когда Ирина объяснила, что болела, Анна заметила: — Теперь мне все понятно. Я так и думала, что виной этому было нездоровье твое или Анатолия. Беспокоилась, и вот, узнав, что Александр Николаевич собрался в Псков, попросила его взять, и меня с собой.
За ужином, когда речь зашла о государыне, Анна Павловна, улыбаясь, сказала:
— У нее острый, язвительный, саркастический ум. Недавно она оборвала старика Безобразова, камергера, — он позволил себе высказать суждение о ходе войны с турками и закончил так: «Вот как я думаю…» Екатерина с притворной лаской ответила ему: «Я советую вам ни о чем не думать. Не затрудняйте себя работой, явно непосильной для вас, особливо в возрасте старческом…» Она имеет претензию все знать, обо всем судить непогрешимо. Впрочем, сама она однажды проговорилась: «Государь должен все знать… или делать вид, что он обо всем знает».
Отпив из чашки, Анна Павловна добавила:
— У русского народа есть мудрая пословица: «Жизнь пройти — не поле перейти». А вот матушка-государыня сказала намедни фрейлине Нарышкиной: «По жизни надо мчаться курцгалопом, ловким скоком. Так я всегда и поступала».
Радищев страстно, с гневом откликнулся:
— Наша Семирамида — величайшая лицемерка. Человечные, милосердные начала, изложенные в «Наказе», никак не соответствуют кнутобойной практике пресловутого Шешковского. Этот жесточайший мастер тайных розыскных дел всесилен. Его трепещут даже вельможи… А как устрашилась наша Семирамида, когда вместо холодного Борея подул с берегов Сены жаркий огонь возмущения народного! Снова, как и во времена Пугачева, слышится Екатерине подземный гул бунта; Блаженство обещала она для всех своих подданных. А кто получил сие блаженство? Одни лишь ее фавориты, щедро осыпанные золотом из казны государственной. А простой народ стонет, изнемогает под тяжким игом крепостническим, позорящим честь России.