Стойко, не проронив стона, выдержал Позднеев операцию. Лишь бисеринки холодного пота на лбу да прокушенная до крови нижняя губа говорили о том, что перенес он…
И показалось ему, что острая боль приутихла, когда услышал он через отворенные форточки, как по всему Измаилу загрохотали отбой барабаны, победно, радостно запели трубы, раздались торжественные звуки оркестра.
пели трубы, возвещая конец битвы за Измаил.
На другой день прибыл в госпиталь Суворов. Лицо его было бледным, измученным. Он как-то сразу постарел. Устало опустившись на табурет возле койки Позднеева, сказал скорбно:
— Велики наши потери… Ты знаешь, как дорог мне каждый наш воин… А что делать было? Отступить — позор вечный для оружия нашего, длить еще осаду — ведомо тебе, что за время осадного сидения армия потеряла больше людей от болезней, чем при сем штурме. Нет, чиста моя совесть. А все ж тяжко болит кое сердце, — закончил он еле слышно.
Потом по-отцовски ласково провел худощавой рукой по волосам Анатолия и сказал:
— Ты не горюй: пользу отечеству сможешь приносить и на службе гражданской. Я постараюсь помочь тебе в устройстве, не век же вековать тебе в деревне. А Ирине Петровне я ныне пошлю эстафету, чтобы выехала в Бендеры и сама отвезла тебя домой.
В тот же день принимал Суворов парад войск. Командовал парадом генерал-майор Кутузов. Когда он, подойдя к Суворову, салютовал ему шпагой, генерал-аншеф пожал ему крепко руку и сказал тепло:
— Нам с тобой, сердечный друг, можно обойтись и без парадностей: Суворов знает Кутузова, как самого себя. А Кутузов столь же отменно знает Суворова.
Под звуки флейт, звон литавр, грохот барабанов проходили один за другим славные полки со своими простреленными, закопченными пороховом дыму боевыми знаменами. От каждого полка отделялся офицер, бросавший к ногам Суворова зеленые турецкие знамена.
— Помилуй бог, как много! — улыбнулся Александр Васильевич и добавил, обращаясь к Кутузову: — По сим знаменам неприятельским куда приятней ступать, чем по коврам придворным.
Несколько командиров просили Суворова принять как часть военной добычи шкатулку с бриллиантами, взятую из дворца Айдос-паши, и чудесного арабского коня с богатым убором, выведенного из конюшни паши. Но Суворов наотрез отказался.
— В казну, в казну! — сердито буркнул он.
— Да вы, ваше сиятельство, хоть коня-то примите, — вмешался генерал-поручик Потемкин. — Взгляните, какой красавец, какие богатые стремена, седло, уздечка! Не век же вам ездить на донской-то лошадке, — окинул он пренебрежительным взором неказистого коня Суворова.
— Как же покину я своего доброго коня? Ведь он-то и привез меня в Измаил.
Стоявшие вокруг Суворова заулыбались.
Потемкин продолжал упорно настаивать:
— Но ведь слава ваша ныне столь велика, ваше сиятельство, что везти ее на себе этому невзрачному коньку не под силу будет.
— Пустое изволите говорить, сударь. Не терплю хитросплетений лести, — отрезал Суворов. — Ну, а зачем мне этот арабский скакун с его знатной родословной? Не конь красит генерала, а генерал коня, — бросил Суворов насмешливый взор на изнеженное, напудренное лицо Потемкина и, не сдержавшись, кольнул будто острием шпаги: — А этак, сударь, следуя рассуждениям вашим, можно и до того дойти, как и сделал в оное время римский кесарь Калигула: приказал ввести в сенат своего любимого жеребца и заставил сенаторов воздавать тому жеребцу почести, лишь кесарю приличествующие.
Потемкин побагровел, поджал губы и в то же время обрадовался: «Бесподобно и прелюбопытно! Обо всем сегодня же напишу светлейшему. Пусть он сам разберется в сей басне о любимом жеребце кесаря».
По окончании парада полки вновь выстроились полукругом, и Суворов обратился к ним с краткой речью. Звонким, далеко слышным голосом он говорил то, что шло из его души и встречало горячий отклик в сердцах всех солдат, всех офицеров:
— Боевые друзья, доблестные товарищи по тяжким трудам ратным! Безмерные трудности стойко, непоколебимо перенесли вы. Ценой немалой крови куплена наша победа, — дрогнул голос Суворова, — но слава о ней в веках пребудет и николи не истлеет. И ту славу и впредь внуки, и правнуки наши, и даже дальние потомки, верю я, свято и нерушимо поддерживать будут.
— Ура, Суворов! Ура, ура!.. — пронеслось ликующим гулом по широкой площади.
Солдаты и офицеры бросились к Суворову.