«…Главнейшее есть у буйствующих предположение: ежели войска отдалятся от Черкасска и никого тут не будет, прорваться в город и, умножа число свое единомышленниками, здесь находящимися, произвести в нем убийство всех чиновников, забрать войсковые регалии и выбрать другого войскового атамана. Такие слухи и заставляют меня с войсковым правительством того опасаться и, — дрогнул голос атамана, — не верить из своих казаков ни-ко-му, — раздельно проговорил он последнее слово. — Нельзя положиться даже на станицы, ближайшие к Черкасску и к крепости Димитрия Ростовского. Не так давно я уже писал графу Гудовичу, что станицы Бессергеиевская, Мелеховская и Раздорская посланного с известительными грамотами и с объявлением высочайшего повеления войскового старшину Макарова не приняли и прочь прогнали, а станицы Маноцкая и Богаевская в таком же упорстве пребывают».
— Правильно изволили отписать, ваше превосходительство, — снисходительно кивнул головой Мартынов. — В нынешних обстоятельствах избаловались казаки, и ни одному сукину сыну доверять нельзя.
Луковкин не выдержал и сердито бросил Мартынову, глядя на него в упор:
— Сие выражение считаю недопустимым: ведь и вы сами, да и все здесь присутствующие, начиная с Алексея Ивановича, тоже казаки.
Мелентьев прыснул смешком. Слегка улыбнулись и другие. Не дрогнуло лишь лицо Иловайского.
Мартынов смешался, но ответил развязно:
— Всеконечно, я имел в виду простых казаков, наипаче гольтепу казачью.
А полковник Сербинов, сверкнув из-под синеватых век рысьими глазами, сказал скрипучим голосом:
— Позволю себе не согласиться с мнениями генерал-майора Мартынова и его превосходительства господина войскового атамана, — слегка поклонился он в сторону Иловайского. — И в самом Черкасске и в ближайших станицах проживает до тысячи «дюжих» казаков — людей, вполне доверия достойных, кои сами бежали из своих станиц из-за преследований и бесчинств мятежников, либо с позором и побоями были изгнаны оттуда, лишась всего своего имущества. О них наичасто упоминается в только что оглашенном указе государыни императрицы. На кого ж нам и положиться, как не на них? Ведь лютую ненависть питают они к своим обидчикам. Предлагаю сформировать спешно из таких казаков два полка и отдать под начальствование князя Щербатова.
— Что ж, дельное предложение! — поддержал Иловайский. — Сознаюсь чистосердечно: переборщил я, заявляя, что не на кого опереться. К тому же, — добавил он веско, — и при дворе нам в заслугу поставят, что не только регулярные войска, но и сами казаки принимали участие в прекращении беспорядков. Вот только кому же поручим формирование и командование этими полками? Тут надобен генерал храбрости отменной, прославленный среди казаков.
Взоры всех, кроме мрачно насупившеюся Мартынова, обратились к генералу Луковкину. Иловайский мягко, просительно сказал:
— Удовлетворите общее желание, ваше превосходительство. Все знают ваши заслуги при штурме Измаила… Никогда не забудут добрые казаки донские вашего согласия. Да и государыня-матушка…
Луковкин резко встал, выпрямился по-военному. Лицо его побледнело, губы вздрогнули.
— Нет, — четко сказал он, — я для сего не пригоден. С турками воевать — одно дело, а своих огню и мечу предавать не могу… Да и здоровье мое после многих ранений, сами знаете, плохое, — добавил он уже несколько мягче и сел.
Все переглянулись, подумав: «Не пройдет это даром Луковкичу!»
Иловайский холодно обратился к собранию:
— В таком случае предлагаю уполномочить на это генерал-майора Мартынова.
Все согласились, промолчал только Луковкин.
Мартынов важно надулся и проговорил:
— Согласен. Лавры победные должно пожинать не только в битвах с турками, — покосился он на Луковкина, — но и против злонамеренных скопищ бунтовщиков, угрожающих спокойствию общественному и самому трону. — И, не выдержав торжественного тона своей речи, неожиданно выругался грубо и потряс кулачищами: — Пора голь непутевую в ежовые рукавицы ваять, чтобы и пикнуть не посмела! А смутьянов да заводчиков волнений и буянств в Сибирь загонять, смерти предавать!..
Иловайский продолжал:
— Особливо должен сообщить вам о положении в крестьянстве. Попытки мятежников связаться с крепостными в ближайших к Дону губерниях, дабы разжечь и там пожар волнений буйственных, к великому счастью, успеха не имели, благодаря принятым правительством мерам: в Воронежской, Саратовской и других губерниях расквартировано много войск — пехотных и конных. Но прискорбно то, что на самом Дону начались волнения среди крестьян, в имениях находящихся. Известно и про то, что в станице Есауловской и соседних с ней имеется скопище крепостных, бежавших от российских помещиков, и что они действуют заодно с мятежными казаками. Положение осложняется недовольством казаков, на строевой службе состоящих, под влиянием тревожных вестей с Дона. Вот что требует от меня граф Салтыков: «Всемерно примечайте и за теми донскими полками, в Таврии и в Кавказском корпусе находящимися, кои также, по некоторым известиям, подозрительны, что ведут со свирепствующими станицами переписку и делают заговор».