Когда Костин проснулся, было около полудня, через запыленные оконца, пробитые почти на высоте потолка, с трудом пробивались лучи солнца. Сосед по камере — тот самый, который указал вчера место, — спросил:
— Ты кто таков?
Сергей внимательно взглянул на соседа. Открытое лицо пожилого кряжистого казака с добродушным, но проницательным взглядом показалось Сергуньке знакомым, но где видел его, никак не вспоминалось. Немного колеблясь, стоит ли называть себя, ответил тихо:
— Костин я, Сергей…
— Выходит дело, начисто забыл меня? — усмехнулся в рыжеватую бороду сосед. — А ведь четыре года назад во рву под Измаилом вместе сражались, хоть был я полка Краснушкина, а ты — Сысоева.
— Так ты ж Водопьянов? — пытливо взглянул на соседа Сергунька.
— Верно! — живо откликнулся тот. — Ты здорово помог мне тогда. Мой-то полк пошел на приступ с одними пиками короткими — фашины приказано было нам нести; а помнишь, как янычары наловчились одним ударом перерубать наши дротики? Ежели бы не подоспел ты, браток, лежать бы моей буйной головушке во рву измаильском. Эх, много при штурме и солдат и казаков погибло злой смертью! Прям-таки доныне диву даюсь, как это удалось уцелеть мне.
Помолчав немного, спросил ласково:
— А у тебя, односум, в брюхе не скачут лягушки? Давай малость перекусим. Жинка каждый день передачу доставляет.
Водопьянов вытащил из узелка пару каленых темно-желтых, без скорлупы, яиц, краюху ржаного духовитого хлеба, головку лука, пироги с гречневой кашей и по-братски разделил все это с Сергунькой, приговаривая:
— Кормят здесь хуже некуда: по кружке воды, по ломтю заплесневелого хлеба да по миске похлебки. Называют ее гороховой, а там одна горошина от другой за полверсты плавает.
Покончив с едой, сказал, вытирая рот рукавом:
— И вправду молвится: из пригоршни вдосталь напиться можно, с ладони пообедать… — И задал вопрос, глянув испытующе: — За что сюда угодил?
Сергунька замялся:
— Да вот приехал в недобрый час… Не повезло…
— Понимаю, — кивнул головой Водопьянов. — Стало быть, из самой Есауловской послан… Ну, мое дело тоже нелегкое. Я десяток черкассцев возглавлял… Мы все, кои согласны были поднять восстание в Черкасске, на десятки разбились. Вне своего десятка никто никого не знал, а десятникам было ведомо, что всем тайным делом здесь руководствуют Дерябин да Туркин… Но, видно, и среди нас предатели, шпыни сербиновские нашлись, — горько вздохнул Водопьянов. — А люди у нас разные в заговоре участие имели: наиболее — казаки, но немало и других: тут и плотовщики воронежские, и грузчики с пристани, и каменщики да плотники артелей, из российских губерний прибывшие, и украинцы-переселенцы…
Дверь камеры отворилась, и караульный казак сказал лениво, будто опротивела ему служба подневольная:
— Костин Сергей, собирайся… — А потом с усмешкой: — Честь тебе большая, сам киязь Щербатов хочет с тобой беседу вести.
Сергунька вздрогнул: «По имени назвал! Значит, уже проведали, кто я… Дела плохи».
Он быстро поднялся, обнял и поцеловал Водопьянова, крикнув охрипшим голосом:
— Прощевайте, други, будьте все здравы!
На него надели ручные кандалы и в сопровождении сильного наряда повели к атаманскому дому, где остановился князь Щербатов.
По дороге Сергунька решил: «Попытаюсь дурачком прикинуться, авось поможет; буду стараться спасти Павлика и Федю».
Когда вводили Сергуньку в атаманский дом, увидел он среди дворовых заплаканное лицо Настеньки. Сергунька крепко стиснул зубы и опустил глаза, чтобы не выдать ее взглядом.
Этим же утром князь Щербатов говорил холодно, как бы равнодушно, сидя в кабинете Иловайского:
— На днях получил я от президента Военной коллегии графа Салтыкова эстафету, в коей он пишет, — Щербатов достал из кармана темно-синего, с красным отложным воротом кафтана письмо, развернул его и прочитал: — «Согласно полученным с Дона известиям, в числе оных — и отпискам вашего превосходительства, с непреложностью явствует, что свирепство на Дону не только не прекращается, но час от часу стало жесточе и наводит сомнения в том, что вряд ли и подавшие согласие к переселению на Кубань станицы Войска Донского надежны. А посему, ежели над зачинщиками бегства с Кубанской линии суд еще не окончен, прикажите скорее окончить, и конфирмировать извольте сами, дабы тем ощутительнее каждый удостоверился, что злодеяния и бесчинства далее терпимы быть не могут. Что же касательно казаков, виновных в учинении беспорядков, но находящихся на линии, Военной коллегией такие же указания даны генерал-аншефу графу Гудовнчу».