— Ввести арестованного Костина, — скучающе приказал Щербатов.
Ординарец щелкнул каблуками и исчез за дверью.
Конвойные с саблями наголо ввели Сергуньку. Круглое лицо его казалось простодушным, на губах застыла глуповатая улыбка.
— Подойди к столу, — приказал Щербатов.
Сергунька, сделал несколько шагов вперед, неуклюже, почему-то на цыпочках, и отвесил низкий, в пояс, поклон, нелепо прижав к груди растопыренные пальцы закованных в кандалы рук.
— Здравия желаю, ваша светлость… и ваше превосходительство господин войсковой атаман, — поклонился он в сторону Иловайскогв.
«Что за шут гороховый? — мелькнула мысль у Щербатова. — А может, помешался с перепугу?»
— Откуда я ведом тебе? — спросил он.
— Помилуйте, ваша светлость, — льстиво ответил Сергунька, — вид у вас важный, начальственный… звезда на груди… сели в главное кресло с высокой спинкой… да и мы о вас наслышаны.
Пэдумал Щербатов: «Да нет, этот парень не глуп».
— Так, стало быть, обо мне и в мятежном гнезде знают, в станице Есауловской, откуда ты в Черкасск прибыл?
— От вас, ваша светлость, видно, ничто не скроется.
— А с какою целью ты приехал сюда?
— Да прям-таки невтерпеж, до дурноты было видеть мне шатанья, своевольства, бесчинства мятежные. Еще и меня замешают в свои дела негодные, подумал, а ведь я, как ни на есть, подхорунжий, а это прапорщику в российской армии соответствует.
— Значит, лишь поэтому ты в Черкасск подался? А где остановился здесь?
— Только что приехал тогда, ваша светлость, нигде не успел остановиться; не слезая с коня, направился в постоялый двор, что в конце Криничной улицы, а там меня невесть почему обезоружили, в полон взяли, — обиженно пожаловался Сергунька.
— А ты с урядником Дерябиным знакомства не вел?
— Дерябин? Николи не слыхивал!
— А с хорунжим Денисовым и казаком Федором Карповым?
— Ну, их-то знаю — одностаничники, в одном полку служили… А только как возвратился я на Дон, подальше от них держался.
— А почему?
— Уж больно заносятся они: Денисов своей ученостью, а Федька — голосом, отменно песни поет! Федька у меня всех девок станичных отбил, к себе переманил, — расплылось в широкой улыбке лицо Сергуньки. — Даром что старше меня на десяток лет.
— А почему ты все смеешься?
— Таким уродился, таким и помру. Полагать надо, матушка смеялась, когда меня на свет производила…
«Прикидывается дурачком, — подумал Иловайский. — Знаю, близок он к Денисову. А впрочем, какое мое дело? Потом все разъяснится, и кары ему не миновать. А пока есть смысл и его сохранить заложником!.»
— Ты, видно, веселый парень…
— В уныние николи не впадаю, ваша светлость. Сыт крупицей, пьян водицей, саблей бреюсь, не огнем, так дымом греюсь.
— Хитры вы, казаки, разобраться в вас трудно.
— Трудно? Так уж повелось на свете белом: легко лишь с девками болтать, а во всем прочем без труда — никуда: не вытащишь и окунька из пруда.
— За словом ты в карман не лазишь.
— Слово — дело великое, иной раз пуще стрелы татарской разит.
— А скажи, какого ты мнения о волнениях мятежных на Дону?
— Смутьянам и своевольникам не потатчик я. Древние обычаи рушат, против достойных, степенных людей да против воли царской идут. «Дюжие» казаки от них обиды неслыханные претерпевают.
— А ты согласен переселиться на Кубань?
— Кто, я? Да хоть сегодня, ваша светлость. Мне что? Бобыль я, а вкусную рыбку да хлеба скибку и на Кубани найтить можно…
— Врет, как блины печет! — восхищенно прошептал себе под нос старичок аудитор.
— Разрешите мне задать вопрос, ваше сиятельство? — скрипучим голосом сказал Сербинов. И, получив согласие Щербатова, обратился к Сергуньке: — Нам известно, что ты — друг Денисова, одних мятежных мыслей с ним.
— А вот мне это — никак неизвестно, — возразил Костин. — Правда, когда-то дружбу водил с ним, но за последний год как ножом отрезал.
У Сергуньки и впрямь положение было довольно выгодное: за последний год Павел для видимости держал его в отдалении от себя, поручая ему тайно лишь важные дела, требующие большой смелости: поездку в Черкасск, в Таврию, на север Дона… В восстании в самой станице Костин по настоянию Павла участия не принимал, против станичных богатеев не выступал.
— Ты знаешь, какие кары угрожают мятежникам? — зло спросил Сербинов.