— Тут и без того все ясно, как на бумаге написано.
Уходя, он стал извиняться, что они пришли не вовремя и оторвали скульптора от работы.
— Если разрешите, мы зайдем к вам как-нибудь вечерком.
— Прошу, очень прошу, заходите в любое время. Мне приятно было с вами поговорить.
В понятие «поговорить» Степан, видимо, вкладывал свой собственный смысл. Оба они — и скульптор, и Александр Серафимович — по характеру были не слишком разговорчивые...
— Он мне понравился, такой простой, совсем не похож на писателя. По виду настоящий кузнец, — говорил вечером Степан о Серафимовиче, сидя в гостях у Сутеевых.
— А вы сами-то, Степан Дмитриевич, похожи на художника? — с улыбкой заметил Григорий Осипович.
— На кого же я, по-вашему, похож? — слегка обиделся Степан.
— Вы скорее смахиваете на странника или старообрядческого начетчика, — откровенно признался Сутеев.
Против странника Степан не возражал, но походить на начетчика не хотел и на следующий день явился к Сутеевым подстриженный и подбритый.
— Ну, что вы теперь скажете?
Зинаида Васильевна расхохоталась.
— Напрасно вы его послушались, Степан Дмитриевич, и отрезали волосы. Они вам так шли.
— Вот черт, это он смутил меня, — проворчал недовольно скульптор.
У Сутеевых он работал над портретом Зинаиды Васильевны, а после вечерами подолгу просиживал в кругу их семьи за чаем, рассказывая о своей удивительной жизни, начав этот рассказ с самого раннего детства. В минуты откровенности он признавался:
— Мне у вас так тепло и хорошо, что и высказать не могу...
Революции подобны землетрясениям. Где-то в фундаменте общества, в самых его нижних слоях, точно в глубинных пластах земли, накапливается скрытая от глаз взрывная сила. И вдруг происходит сдвиг. Привычное здание общества рушится, разваливается, словно карточный домик. Так произошло двадцать седьмого февраля семнадцатого года с тысячелетней монархией Российского государства.
Слухи о приближающихся изменениях в стране в тихую мастерскую Степана проникали через ее многочисленных посетителей. Так что он все время находился в курсе событий. Весть о низвержении самодержавия первым принес ему Яковлев.
— В Петрограде арестовали царя!
От его неожиданного крика со стола свалился котенок. Степан поднял его на руки и лишь потом проговорил:
— Стоит из-за этого орать, чай, можно и тихо сказать.
— Ты что, не обрадовался? — удивился Яковлев, видя с каким равнодушием воспринял скульптор известие.
— А чего радоваться? Ну, скинули одного Романова, на место него обязательно сядет другой.
— Нет уж, дудки!
— У меня вон тоже произошла революция: вчера вечером сорвался мой второй этаж и чуть было не разбил «Монголку». К счастью, она оказалась покрепче этих досок, выдержала...
Яковлев заставил скульптора одеться и потащил его на улицу. По Садовому кольцу они вышли к Тверской и пошли по ней к центру. Улица была забита народом, кругом стоял невообразимый гвалт — пели, кричали, смеялись. Нигде не видно ни жандармов, ни полицейских, добрую половину толпы составляли солдаты. В Охотном ряду и Театральной площади горели костры. Степана захватила эта людская толчея, и он, смешавшись с ней, ни за что не хотел возвращаться в свою мастерскую. Они с Яковлевым так и пробродили по городу всю ночь, несколько раз возвращаясь на Театральную площадь, чтобы погреться у костров.
В эту первую революционную ночь не спала вся Москва. Лишь к утру несколько опустели ее площади и улицы. А днем они снова забурлили. И Степан снова пошел бродить по городу, на этот раз один, без попутчика. Повсюду стихийно возникали митинги, на старые бочки из-под пива взбирались ораторы разных мастей и воззрений. Люди слишком долго были лишены права вольно высказывать свои мысли, теперь наступила полная свобода, и они могли выговориться. Одних ораторов слушали, затаив дыхание, других освистывали и с криком стаскивали с бочек. У Степана обычно не хватало терпения дослушать до конца хоть одного из них, и он уходил, чтобы на соседней улице примкнуть к следующей толпе. Но выступление одного рабочего, начавшего свою речь призывами: «Долой войну!», «Да здравствует мир!», «Заводы и фабрики рабочим, землю крестьянам!» он прослушал с волнением и в конце даже крикнул: «Браво!» Хотел было подойти к этому человеку, чтобы пожать ему руку, но никак не мог пробиться через толпу.
Вечером, придя к Сутеевым, Степан рассказал о нем.
— Дело говорил. А остальные так себе, занимаются пустым суесловием, слушать не хочется.