— А не дохрена ему чести? — спросил я с сарказмом. — Какой он, мля, епископ? Низложенный же!
— Там ещё монастырский приказ, где Иван Андреевич Хилков старшим судьёй. С этого монастырского приказа и пошла у государя распря с Никоном. Не хотел патриарх, чтобы сей приказ с земель доходы собирал.
— Да, бог с ним, с этим приказом. Все ждут продолжения банкета?
— Чего? — не понял «юмора» воевода.
— Ну, собрания, значит.
— Ждут.
— А Никон сейчас где?
— В своём Воскресенском монастыре, вестимо, под надзором стрельцов.
— Так ему! — усмехнулся я, но по мне, несмотря на жар парилки, пробежала дрожь.
Мне вдруг показалось, что всё, что я затеял, надо было затевать по-иному.
— Зря я с Никоном не общался, — подумал я. — Надо было с ним «кашу варить». Видишь, оказывается, он противником новин сделался. Понял, что киевские и греческие книги литинянством пахнут!
— Объединение Московии с Киевской Русью — цель великая, никто не спорит, — сказал я, -но ведь и воссоединение не получилось полным. Не дали шведы захватить Малороссию. Только левый берег Днепра и остался под Московией. И стоило ли ради этого книги переписывать? И так бы Киевские митрополиты под нашего патриарха от польских ксендзов ушли.
— Задурили твои братья-казаки Борису Морозову голову. Он тогда и убедил государя пойти войной на Польшу. А сейчас только Северская Новоросия и осталась. А ведь до моря Балтов, было дело, дошли.
— Надо вовремя останавливаться, когда в азартные игры играешь, — пробормотал я.
— То так, то так, — проговорил, вздыхая воевода. — А вот хотел тебя спросить, как ты разминулся с патриархами? Они же тоже в Астрахани были, когда и ты там должон был быть. Они ведь через Шамаху шли до Астрахани, потом в Царицын и толко в Симбирске пересели на подводы и поехали посуху. Сейчас
— Да? — искренне удивился я. — Надо же! А когда они были в Царицыне?
— В Царицыне не знаю, а в Симбирск они прибыли шестнадцатого сентября. Государь говорил. Тут письмо от них читал.
— А-а-а… В это время я только тронулся в путь и потратил на него почти месяц.
Воевода изумлённо покрутил головой.
— Ладные у тебя струги, Степан Тимофеевич. Ветер, писали патриархи, всё время встречный дул. А ты супротив ветра быстрее их прошёл. Кудесник ты, Степан Тимофеевич.
После долгой бани и помывки в купели, мы, укутавшись в шубы, сидели за накрытым в беседке палисадника столом и снедали, что «Бог послал».
— Ты так и не сказал, что ты сам думаешь про Никоновские новины, и соборные распри, Иван Фёдорович?
Воевода сумрачно посмотрел мне в глаза, почмокал губами, пытаясь ощутить вкус молодого вина, вздохнул.
— Честно? — спросил он.
— Ха-ха, — хмыкнул я. — Как хочешь. Всё равно всю правду никто никогда не говорит.
— Хм, — вскинул брови воевода и дёрнул головой. — Мы, люди государевы, все как один понимаем, что Никон — тать. Я бы ему, будь моя воля, давно голову срубил. Никому не дано право рыкать на царя, аки зверю. Какой ты, ити его мать, патриарх, ежели ты не можешь в себе угомонить гнев? Гордыня обуяла Никона. Возгордился он! Вознёсся! Сколько раз я сам ездил к нему, чтобы простил Никон царя, а тот ни в какую! Бог, говорит, простит! Ведь нельзя же так! Кто без греха⁈ На него кто тольконе жаловался из бояр! Многих обидел.
Я слушал воеводу и по мне растекался гнев.
— Как вы меня задолбали! — думал я. — Нет от вас покоя не в светлый день, ни в тёмную ночь. Все такие обидчивые, млять! А на царя и взглянуть криво не смей! Да, млять, ни на кого криво не глянуть. А уж слово гневное скажешь, так челобитную царю напишут за обиду. Суки чванливые! А сами клевещут, врут, оговаривают бесстыдно! Сам сколько раз ходил «под статьёй» пока не уехал на Ахтубу. Так ещё и наглые, млять. От царя, суки, требуют, чтобы обязательно рассмотрел челобитную и рассудил по «правде и чести». Даже воевода терского городка, с которым пили не раз, написал на меня такое, что, меня, когда я получил о том от царя грамоту, едва инфаркт не хватил. Благо, я вперёд него отписал обо всём, что увидел на Тереке, что услышал от воеводы и что говорил ему о своих планах.
— Без роду, без племени, а вёл себя, как царь-государь. И дела государские правил и выше всех знатных родов поднялся, а сам из простых крестьян. Как можно⁈
— Как можно — как можно⁈ А вот так и можно! — едва не сказал я, но сдержался.
За двадцать лет жизни в этом мире я пообвыкся и стерпелся с существующей тут «социальной несправедливостью», понимая, что всем мил не будешь, а «индивидуальное» хозяйство без строгости не поднять. Хоть сам старался не притеснять «своих» крестьян, но спуску не давал, и без наказаний не обходился. А потому считался я жестоким помещиком. Но чванство управляющих и командиров мной пресекалось тоже жёстко.