— И ты, естественно, как и докладывал, всех их немецкому строю и другим воинским премудростям обучал?
— Так чем ещё зимой заниматься? Рыбу-зверя ловить, да стрелять колоть обучать. У меня ведь там калмыки… От них обороняться уметь надо.
— Научил, значит, обороняться? — в голосе Алексея Михайловича зазвенела сталь.
Я посмотрел на государя и со вздохом сказал:
— Всё ещё поправить можно.
— Как поправить! — вскричал фальцетом Алексей. — Что поправить! Поправили уже! Аж патриархи своё слово сказали! Хочешь Никона вернуть? Паразит! Мерзавец! Сколько он мне крови испортил!
— Тихо! Тихо, государь! Не ровен час в голове сосуд лопнет и останусь я один. А одному ох, как трудно править.
Царь попытался вдохнуть и не мог. Глаза его выпучились. Алексей Михайлович поднялся со стула и продолжая делать судорожные движения головой, схватился за грудь. Лицо его стало походить на большую свёклу. А у меня с собой не было ни нашатыря, ни какого другого лекарства. Не было даже корня валерианы.
Царь постоял-постоял, сделал шаг назад и, привалившись спиной к пальме, сполз на землю.
— Он прислонился к пальме и дал дуба, — промелькнула у меня пошлая мысль.
[1] Цугцва́нг — положение в шашках и шахматах, в котором любой ход игрока ведёт к ухудшению его позиции.
Глава 23
Всё это произошло так быстро, что стража, стоявшая невдалеке, не успела понять, что с объектом охраны что-то происходит неладное?
— Лекаря! — крикнул я, и только тогда рынды сдвинулись с места.
Сам я тоже не шевелился и сидел на стуле за круглым столом под присмотром, не сводившей с меня взгляда охраны, ровно. Ещё не хватало, чтобы меня обвинили в покушении на государя. Да и не лекарь я…
Один рында метнулся за дверь, другой к нашему столу. Лекарь всегда находился рядом с государем, так как у Алексея Михайловича подобные приступы случались, едва ли, не ежедневно. Полагаю, у царя имела место и стенокардия, или, как тут называли эту болезнь, — «грудная жаба». Алексею почти ежедневно пускали кровь, и как его организм до сих пор терпел кровопускания, я не знаю.
Рядом с царём довольно быстро появился царский лекарь Стефан фон Гаден.
— Что случилось? — спросил лекарь меня, приподнимая царю, одно за другим, веки.
Гаден прибыл ко двору при мне, в пятьдесят седьмом году из Киева, присланный бояриным Василием Васильевичем Бутурлиным и поначалу выполнял функции цирюльника. Он и меня стриг и брил, а, когда требовалось, и лечил. Вскочил у меня как-то от переохлаждения фурункул на, э-э-э, левой ягодице. Цирюльник хотел его резать, но я сначала не дался, опасаясь, воспаления и заражения крови.
Потом я вспомнил, что видел у царя в палатах на подоконнике растение алоэ, вспомнил, что это хороший антисептик, и решился на операцию, потому что ни лук, ни подорожник, приложенные сверху, желаемого результата не приносили. Заставив лекаря простерилизовать инструменты методом кипячения, я отдался в руки Гадена и, к своему удивлению, выжил.
С тех пор он относился и ко мне, и к алоэ с уважением. А я, попав на Кавказ, первым делом отправил разведчиков искать алоэ, так как видел его, произраставшим в Дагестане самолично.
— Государь встал, захрипел и упал, — сказал я, не вдаваясь в особые подробности.
Лекарь с помощью рынд и появившегося откуда-то дьяка приказа тайных дел Дмитрия Леонтьевича Полянского, уложили Алексея Михайловича на небольшой,«раздаточный», стол, с которого снесли все явства на прапезный, и раздели, сняв кафтан и рубаху. Я так и продолжал сидеть «сиднем», ни во что не вмешиваясь.
— И часто так происходит? — наконец, увидев на себе взгляд Полянского, спросил я.
— Часто, — вздохнул тот. — Однако, обычно, государь быстро отходит, а тут…
Он, видимо, осознав двусмысленность фразы со словом «отходит», осенил себя троеперстным крестом.
Со стороны закрытого от меня телами лекаря и одного из рынд, царя, послышался стон и возня.
— Лежите-лежите, государь, — проговорил лекарь. — Я пускаю кровь.
— Опять ты тут, Стефан, мне кровь пускаешь? У меня что-то с языком. И рука онемела.
Речь его звучала невнятно.
— Инсульт, — подумал я. — Довёл Тишайшего до цугундера. Как бы он, действительно, не «двинул кони». Возись потом с Милославскими. Они меня терпеть не могут, а Морозов почил в бозе. Не кому за меня заступиться.
Я прикинул, что теперь делать? Может, пока не поздно, рвануть «по бездорожью» на Кавказ и там осесть, прикинувшись ветошью?
— Да не может он умереть! — почему-то подумал я. — В истории было не так. Не хочу я, чтобы он умирал. Мы только-только начали с ним договариваться, и он только-только стал понимать, что я ему нужен живым. И на хрена я про реформацию заговорил? Про отмену церковной реформы… Дубина! Промолчал бы… остановился на сказанном, и всё пошло бы совсем не так, а теперь…