Соборный протопоп жаловался, что какой-то разинский есаул сманил у него дочку и повенчался с ней, сделав его воровским тестем. Митрополит Иосиф прислал сказать, что воры пограбили все его учуги.
Казалось бы, воевода должен был распалиться гневом, но Прозоровский молчал... Весь город видел, как воевода с каждым днем все более утрачивает власть, а разинцы с каждым днем все наглеют и чувствуют себя хозяевами Астрахани, боярина же это словно и не беспокоит...
И вот воеводский брат князь Михайла бурей ворвался к боярину.
– Жив и здрав, брат Иван, и срам тебя не сгубил?! – с жаром воскликнул он. – Да что же ты сотворяешь над нашим родом такой позор, что внуки станут гореть от стыда!..
Воевода спокойно, даже чуть-чуть с насмешкой, взглянул на младшего брата.
– Петух петухом! – сказал он. – Прискочил, закудахтал... Ну что ты шумишь?
– Не от себя я пришел – все дворяне послали меня – не сдаваясь, горячо продолжал Михайла. – Ведаешь ты, что в Астрахани творится?! Ты сам посуди: слыхал ты, Ивана Прончищева как изобидело казачье?! Иван своего холопа на улице плетью за пьянство учил, а казаки наскочили – откуда взялись, – схватили его да с лодки ну в Волге купать! До тех пор купали, покуда он, во спасение живота, согласился молить о прощении своего холопа... С обиды он руки готов на себя наложить, а грех на тебе, воевода, будет!.. Не можешь ты город держать! – Михайла ходил по комнате в возбуждении.
– Не мотайся по горнице, сядь, – указал воевода.
– Не время нам ныне сидеть, брат Иван. Ты тут все сидишь, а ворье за хозяина стало, – перебил князь Михайла. – Утре ко мне начальник воротного караула прибег, весь в мыле, как мерин. Вечор у него казаки городские ключи отобрали, чтобы вольно гулять всю ночь, а самого его до утра не пускали ко мне; говорят, что он должен сидеть у ворот, блюсти город...
– Трещишь, как сорока! – досадливо остановил воевода. – Не хуже тебя я все знаю. Тебя государь не затем слал в товарищах воеводы...
– Не затем государь меня слал, – перебил молодой Прозоровский, – чтобы я с тобой вместе сюды вот, под стол, забрался от беды! – выкрикнул он, толкнув сильной ногой воеводский стол, так что вдруг прижал воеводу столом к стене...
– Вот дурак! – раздраженно сказал воевода. – Ты слушай...
– Стану слушать, когда ты мне скажешь, кто в городе набольший человек – воевода ли, аль воровской атаман?.. Вели нам, дворянам, схватить вора Стеньку. Не устрашимся мы черни. Управимся с ним...
– Сядь да слушай, не то – вон порог, уходи! – решительно заявил воевода.
Михайла не сел, но перестал «мотаться», остановился напротив.
– Саблей махать не хитро, да не всегда и разумно, – сказал боярин, понизив голос. – Шумят казаки – знать, вора печет и дольше ему держаться невмочь. Ныне вся и забота в том – кто из нас сердцем покрепче. Сколь он тут ни шуми, а долго не высидит. Пушки свои отдаст да домой уберется. Тогда мы своих смутьянов к рукам приберем – и стрельцов и посадских, – смечаем всех, кто с ним дружит... Он сам захотел бы ныне, чтобы мы с ним затеяли свару... Ты разумей, в чем тут хитрость! Уразумел?
– Кабы мне грыжу твою, да плешь на макушку, да седину – может, я тоже уразумел бы. А мне только тридцать! – отрезал Михайла и повернулся к выходу.
– Я, Миша, как воевода тебе указую, чтобы ты смуты на заводил! – строго вдогонку ему наказал боярин.
– Ты, брат, экое слово, про смуту, сыщи у себя для Стеньки, а стольнику царскому постыдись его молвить, – не обернувшись, ответил Михайла...
Марья – стрелецкая вдова – вдруг оробела. Раньше казалось ей так легко заманить атамана к себе. Встреча на площади с Разиным словно подменила стрельчиху. «Ну, встречусь еще раз, а что я ему скажу?!» – размышляла она. И палящий стыд заливал огнем ее щеки и уши. Ей представлялось, что она позовет его, а он посмеется над ней да пройдет себе мимо... «Сколь женок на свете – и всякой он мил. Вон ведь слава какая, богатство какое, сколь силы в нем! Что я ему? Краше всех не родилась! А все же меня признал!» И почему-то ей было радостно, что Разин узнал ее в такой огромной толпе. «Признал», – не раз повторяла она себе и усмехалась...
Марья сидела дома, не выходя никуда, страшась, что, как только выйдет на улицу, тотчас опять попадет ей навстречу Разин. Она и сама не смогла бы себе объяснить охватившей ее боязни... Но за вестями о нем никуда не надо было ходить: весь город жил его, атаманской, жизнью. В корчму повседневно входили и разинцы, и стрельцы, и посадский люд, – все говорили о нем, о его делах... И с какой-то ревнивой жадностью Марья прислушивалась ко всему, что в корчме говорили о Разине. Ей хотелось еще и еще раз услышать о нем, не пропуская ни слова...