«И монастырщина не бедна – сами себе помещики, сами купцы. Одни печерские богомольцы чего стоят! С любым богатым боярином потягаются, а если невзлюбят богатого гостя – задавят! А Макарьева Желтоводская обитель?! Ого, какова ее сила!» – раздумывал Шорин, по зимней дороге подъезжая к Нижнему и в снежном сиянии любуясь на кремль и поглядывая из возка по сторонам на встречные и обгоняемые вереницы бесконечных обозов.
Из обозов, тянувшихся к Нижнему, не менее пятой части касалось его самого, Василия Шорина: либо это были товары, закупленные им для понизового торга, либо товары, которые санным путем шли в Москву, либо в Нижний везли из Москвы им же проданные нижегородцам товары железного дела, сукна, вервье, полотно.
Обычно купцы съезжались в Нижний лишь с масленицы, когда начинали думать о весеннем вскрытии рек, о сплаве товаров в низовья, чтобы Волга могла тотчас же, вслед за льдом, поднять и по широкому половодью нести на низовья караваны торговых стругов.
Нижегородская голытьба гуляла всю масленицу, пропивая последний прожиток – все равно уже не умрешь голодною смертью: наедут приказчики и начнут рядить в караваны – всех разберут по рукам.
Во всех нижегородских кабаках приказчики с площадными подьячими писали порядные записи на ярыжных, тут же со звоном выбрасывая мелкие деньги вперед, и кабатчик тотчас же загребал половину этих деньжонок, а то и все, если не успевали их спасти голодные и раздетые семьи гулящих людей.
По зимним улицам, по снегу, в худых лаптишках, в беспятых валенках и босиком мчались, как голодные собачонки, оборванные ребята и жены бурлацкого сброда, чтобы удержать отцов и мужей от пропоя. Да где там!..
Но Василий Шорин, нарушая давний обычай, в этот год примчал в Нижний почти тотчас же после праздника богоявления. Он задержался тут всего три-четыре дня, перемолвился со своими приказчиками и с ближними из нижегородских торговых людей и сам ускакал в Казань на тройке, в возке, укрытом со всех сторон медвежьими полостями, закутанный в хорьковую шубу.
Тотчас после отъезда Василия его приказчики и ближние шоринские нижегородцы, торговые люди, помчались в уезды – в Балахну, Курмыш, Арзамас, в Ворсклу, Павлово, Лысково за товарами к понизовскому сплаву, а другие стали вскоре же рядить бурлаков на струги. Рядили небывалой дешевкой, потому что ни один из монастырей, ни из богатых нижегородцев, ни Строгановы – никто не начинал так рано порядные записи, а желающих записаться, усталых от голодной жизни и холода, было довольно.
К масленице с разных сторон стали сходиться обозы с товарами, которые выгружали в устье Почайны, где на нижнем торгу, невдалеке от строгановских хором, стояли лабазы Шорина, а возле них на берегу животами в снегу лежали струги...
Поход на Азов
Когда станичная старшина к весне передала Степану новый атаманский приказ явиться в Черкасск, он засмеялся:
– А что бы Корниле сюда не приехать, размяться да жир растрясти?! Ух, пир бы я задал для крестного батьки!..
И Корнила не выдержал. Возвращаясь с весенней тяги с соколом, обвешанный дичью, Степан у въезда в свою станицу столкнулся с войсковым атаманом.
Корнила встречал отару овец, купленных у татар. Овцы, толкаясь, запрудили улицу. Разноголосое блеяние оглашало станицу. Широкоскулые всадники с луками и колчанами, полными стрел, хлопали длинными бичами, сгоняя отару; им помогали серые длинношерстные псы с волчьими мордами. Овцы терлись друг о друга и о плетни, теснясь и жалобно крича.
Грузный Корнила, прижавшись с конем к плетню, пропускал мимо себя овец. Степан поневоле сдержал коня, ожидая, когда освободится проезд по улице.
– Крестник! – окликнул с коня войсковой атаман.
Степан поднял голову, встретился с атаманом взглядом, но не ответил.
– Здоров, Степан! – невесело сказал Корнила. – Ты пожалел бы крестного: свой человек мне надобен! Глянь: тут овец пригнали, с верховьев плоты жду – прямо беда! Разорваться!
Осторожно проталкиваясь по краю дороги, Корнила подъехал к Степану вплотную.
– Впрямь! Хоть лопнуть тебе! – ответил Степан.
– Пособил бы, – словно не замечая дерзости, сказал Корнила.
– Я не купец и не холоп купецкий! В приказчиках не живал, – сурово ответил Степан.
– Слышь, Степан, от удачи я ласков. Послушай добром, – со скрытой угрозой, спрятав за улыбкой злость, сказал атаман. – Живешь ты не по-казацки: атаману грубишь, в войсковую избу не являлся всю зиму... Добром говорю: мирись... Не хошь ко крестному в дом – хоть в круг приходи...
Степан вспыхнул. При виде Корнилы закипела в нем вся ненависть к атаману, до того затаенная в сердце.
– Не забыл я, Корней, крови братней! Не быть мне в кругу, пока ты в атаманах. Вишь, не донской я казак – сечевик запорожский, – ответил Степан, сдвинув на голове красную запорожскую шапку.
– Не шути, Степан Тимофеевич. Заставлю смириться! Я хозяин всему Дону, – покраснев до шеи и стиснув в руке плеть, пригрозил атаман.
– Побачимо вперед да потягаемся, Корней Яковлич, кто кого! – твердо сказал Степан.