Старший хмыкнул, пожал плечами.
– Да кто её знает – психи они такие, на что угодно способны. Сейчас вот начальство на электронику перешло, так надёжнее – замки там, карточки магнитные.
Оба помолчали, глядя в мерцающий монитор.
– Да уж… – неопределённо протянул дядь Витя. – И ведь каждый раз идёт на одно и тоже место. Прям как собака на могилу хозяина…
– Так преступников всегда тянет к месту преступления, – глубокомысленно изрёк Сашка. – Я читал…
– Да в том-то и дело, что она вроде и не преступница! – Оживившись, перебил его старший. – Там же всё тот чокнутый устроил! И жене горло располосовал и детей передушил, а эта после уже, как внука мёртвого увидала, так кукухой и поехала. Вот и сожгла садик. А может у неё и сообщник был – кто-то же завалил сторожа. А когда её из огня выволокли, она всё о каком-то чёрном человеке бормотала. Да и потом тоже. А тот мужик, который чокнутый, вроде как и не собирался поначалу никого убивать, да только когда патруль, что за ним приехал, увидел, так и запаниковал, мудак неуравновешенный. Он же за побои жене пятнадцать суток мотал на общественных работах, вот и утёк оттуда. Тоже теперь в дурке кукует. А эта и не причём вроде.
– Ну может и так, – покладисто согласился новенький, примерно на середине дядь Витиной тирады потерявший нить повествования. – Кто там разберёт теперь… Что это?!
Из коридора за дверью послышался неясный шум. Оба резко обернулись, прислушиваясь. Хлопнула дверь, что-то зазвенело.
– Глянь-ка, что там такое, Сашка, – настороженно разворачиваясь в сторону коридора, велел старший.
– Есть, дядь Вить! – шутливо отозвался тот, вразвалочку подходя к двери. Выглянул наружу и… замер.
– Чего там, Сань? – заволновался дядь Витя, приподнимаясь с кресла.
– Пацан, а ты откуда тут? – глядя в коридор и непонятно к кому обращаясь, обескураженно спросил Сашка.
И тут же во всём здании погас свет.
* * *
Степановна открыла глаза, с огромным трудом приподняв тяжёлые, будто закаменевшие веки, но ничего не увидела – в комнате было темно. И холодно – в слегка приоткрытое окно просачивался сыроватый воздух мартовской ночи. С трудом двигая одеревеневшей от долгой неподвижности шеей, она повернула голову и напряжённо вгляделась в темноту. Улыбка облегчения тут же расползлась по её сухим бескровным губам, когда она рассмотрела у противоположной стены неясные силуэты тех, кто к ней пожаловал.
Там, вдвоём на одном табурете, похожие на выпавших из гнезда птенцов, сидели, прижавшись друг к другу, Владик и Сева. В углу жался к стене Мишенька.
– Мои хорошие… – невнятно из-за пересохшего от лекарств рта зашептала она и горячие слёзы заструились по её впалым щекам. – Пришли, касатики, пришли, соколики… пришли…
Какое счастье было видеть их! Она затравленно покосилась на дверь – не приведи Бог, сейчас придёт Белый Человек и сделает ещё один укол, после которого не будет ни мальчишек, ни воспоминаний. Ничего не будет кроме холода и темноты.
К её удивлению дверь оказалась приоткрытой. Только сейчас она обратила внимание, что на ней не горит маленькая зелёная лампочка, гаснущая лишь тогда, когда дверь открывалась и приходил Белый Человек с шприцом, в котором таилось ненавистное Степановне забвение.
Сева слез с табурета, подошёл к бабушке и, наклонившись, провёл маленькой холодной ладонью по её мокрой от слёз щеке. В провалах его глаз отражался тусклый свет уличного фонаря.
– Бабуль, ты не плачь, Белый Человек не придёт. – Голос внука теперь звучал немного иначе, как-то более взросло – услышав его в первый раз после происшедшей трагедии, Степановна не сразу поняла, что из него исчезли привычная лёгкая картавость и небольшие, но прежде отчётливо заметные заминки между предложениями. – Мы сейчас опять ремни перегрызём и ты, как выспишься, снова к нам приходи, хорошо? – Его шепоток обрёл просительные интонации. – И пряники приноси, ладно? Будем чай пить…
Он стеснительно улыбнулся, показав множество мелких и острых зубов. Степановна, глядя на внука полными любви глазами, всё же ощутила внутри противный скользкий холодок – будто гигантский слизень прополз. Такими зубами только ремни и перегрызать…