Она добралась до своей группы, вошла в коридорчик и заученным за долгие годы движением поспешно ткнула клавишу выключателя. Та клацнула вхолостую – свет не загорелся. Степановна ощутила внутри противный колючий холодок. Последнее время она – стыдно признаться – стала по-настоящему бояться темноты. В темноте мерещилось всякое: и скользящие на грани видимости размытые извивающиеся тени, и пропитанные какой-то потусторонней злобой стонущие звуки. А вдруг как не загорится, вспугнутой подбитой птицей мелькнула заполошная мысль. Степановна, холодея, снова в мыслях представила Севу, сделала судорожный глубокий вдох и, истово веруя в чудо, щёлкнула выключателем ещё раз. Образ внука – светлый и чистый – будто бы разогнал сгустившуюся тьму и под потолком, потрескивая и задорно подмигивая – мол, что, испугалась? – зажглись люминесцентные лампы. И всё вокруг преобразилось – стали видны светлые стены и красочная детская мебель, а выкрашенная в белый цвет вешалка гостеприимно протянула Степановне изогнутые рожки.
– Ну и славно, – Степановна вытерла вспотевшее лицо, покосилась на руку – пальцы мелко дрожали.
– Вот ещё напасть, – она поставила сумку с гостинцами на лавочку и сердито встряхнула кистями. На самом деле её больше пугала не сама дрожь, а то, что она не могла вспомнить, когда это началось. То ли в этом месяце, то ли в прошлом, то ли ещё раньше…
Чтобы успокоиться, Степановна оглядела помещение. Как же хорошо здесь! Уютно, спокойно. И уже тепло – сторож Митрич, проспавшись, наконец-то добавил градусов. Вдоль одной стены сияли свежей краской лавочки, вдоль другой поблёскивали новеньким глянцем нарядные шкафчики, похожие на гигантские цветные клавиши; на дверцах танцевали и выделывали кульбиты разные зверюшки и герои мультфильмов. Помнится, когда красили, детям самим разрешили выбрать кому какого нарисуют. Сколько радости было, писка-смеха всякого!
Степановна скинула на рогатую вешалку пуховик, переобулась и повернулась к зеркалу пригладить волосы. Увиденное заставило её недоверчиво вглядеться в своё отражение. Странно, но без объёмной одежды она вовсе не выглядела полной. Но когда-то она была такой – Степановна хорошо это помнила. Да и обвисшие щёки и дряблые контуры тела под шерстяным балахоном непрозрачно намекали на слишком быстрое похудение. Напрягать память было бесполезно – в последнее время прорехи в воспоминаниях становились всё гуще. Видимо, возраст брал своё и тело подводило всё чаще.
Смахнув непрошенную слезу и подхватив сумку, Степановна прошла в группу. Переодевшись в рабочий белоснежный халат, сунула сумку в стол – с Верочкиных глаз подальше. И вовремя – из коридорчика с яркими шкафчиками донёсся дробный перестук каблуков. Степановна жалобно сморщилась – и что эту мадаму приносит так рано? Ладно ей, одинокой пожилой женщине, заняться особо нечем – муж умер, дочь замужем и единственного внука сама воспитывает. Степановна только и видится с ним что в садике. А эта? Молодая, замужняя, с дитём. Ей то чего в такую рань не спится?
– Вы уже здесь? – входя в группу и волоча за собой сына Владика, вместо приветствия буркнула «мадама».
Эту Верочку, как с лёгкой руки сторожа Митрича обслуживающий персонал окрестил новенькую, Степановна сразу невзлюбила. Да и за что её было любить? Всегда идеально накрашенная, ногти залакированные, причёска – волосок к волоску, а что толку-то? Степановна видела её насквозь – Верочка была из тех, что действуют строго по инструкции, не понимая разницы между абстрактной усреднённой личностью и живым человеком. Чего стоил её красный диплом о высшем педагогическом образовании по сравнению с настоящим Божьим даром? Одни амбиции и теории у неё. Она и с собственным сыном-то не справлялась, не то что с чужими.
Степановне иногда до зуда хотелось подсказать новенькой воспитательнице что и как надо правильно сделать – успокоить раскапризничавшегося малыша, ненавязчиво дать совет молодой неумелой мамочке или растерявшемуся папаше. Но куда там! К Верочке и подступиться-то было нельзя. Посмотрит холодно, вздёрнув красивые тонкие брови, и будто стену изо льда вокруг себя выстроит – ни перелезть через неё, ни докричаться. В такие моменты жившая на донышке души Степановны злость начинала кипеть и бурлить, будто магма в жерле проснувшегося вулкана. Она поднималась всё выше, душа Степановну невысказанными словами, постепенно перерастая в самую настоящую ярость. Но она и с ней научилась справляться, это оказалось не так уж и сложно – стоило лишь представить, что Верочки больше нет. Например, пропала по пути на работу – ну мало ли что может случиться… И почти сразу же внутри разливалось блаженное тепло, становилось легче.