– Доброго утречка, Вера Алексеевна, – игнорируя неуместный вопрос, поздоровалась Степановна, впрочем, безо всякой надежды на ответное пожелание. – Как прошли ваши выходные?
Так и вышло – поджав губы, Верочка, свободной рукой поправляя окутывающий хрупкие плечи кроваво-красный шёлковый шарфик, демонстративно процокала мимо нянечки, обдав ту лёгким ароматом духов. Степановна тихонько вздохнула и проводила «мадаму» внимательно-колючим взглядом – нелюбовь была взаимной и она прекрасно об этом знала. Верочке хотелось бы видеть в помощниках молодую женщину, с прогрессивными – на это она упирала особенно – взглядами, а не тётку предпенсионного возраста с замашками клуши-наседки. Она этого даже не скрывала. Степановна же, заведомо будучи в проигрышном положении, страдала молча и безответно. Ей только и оставалось вспоминать как с детками занималась, как с прежней нянечкой за чайком беззлобно косточки коллегам перемывала. И тихо ненавидеть нынешнее своё занятие – в хлорке купаться, отмывая туалеты. И ненавидеть Верочку ненавидеть: её идеального цвета лицо, нарисованные брови и кукольные губы, складывающиеся в лицемерную улыбку лишь в присутствии родителей и заведующей. А особенно высокомерно вздёрнутый подбородок над ослепительно-белой шеей, сегодня прикрытой длиннющим шёлковым шарфом в тон кирпично-красному платью. Вот бы затянуть его потуже… На мгновение перед Степановной возникло упоительное видение Верочкиных брыкающихся ног в элегантных туфельках, каблуками царапающих пол…
Осознав, о чём думает, она поспешно вскинула ладонь к губам, будто каким-то образом родившиеся в её голове образы могли выплеснуться наружу потоком слов. Виновато стрельнув глазами в сторону воспитательницы, она убедилась, что Верочка, поправляющая перед зеркалом шарфик, ничего не заметила. Потом поискала глазами Владика – темноволосый кудряш уже успел вырваться из материнского захвата и сразу же по обыкновению забился в угол, почти полностью скрывшись между большим плюшевым медведем и красочно расписанным кукольным домиком. Теперь его оттуда и калачом не выманишь, мысленно вздохнула Степановна. Разве что… Она заговорщически улыбнулась мальчишке и, запустив руку в сумку, заманчиво пошелестела бумагой, в которую были завёрнуты пряники.
Уловка сработала – Владик заинтересованно выглянул из своего угла. Степановна вытащила из сумки руку и показала ему один оттопыренный палец. Сделала вид, что напряжённо думает и к первому пальцу добавила второй. Третий палец выпрыгнул будто бы сам. Словно испугавшись, она прижала его, но он тут же оттопырился снова. Владик засмеялся и по устилающему пол разноцветному коврику на четвереньках перебежал к столикам и тут же оседлал стул. Степановна приложила указательный палец к губам, призывая малолетнего сообщника до поры до времени хранить молчание.
В коридоре хлопнула дверь – начали подходить родители с детьми.
Постепенно группа заполнялась. Предстоял ещё один день – шумный, насыщенный, в чём-то трудный, но притом составляющий весь смысл жизни Степановны. За тридцать лет она прикипела к садику душой и телом. Да будь её воля, она бы и жила здесь! Лишь бы не возвращаться в пустую трёхкомнатную квартиру, где её никто не ждал. Любимые ею сортовые фиалки, которым была отдана целая комната и половина жизни, умерли уже больше года назад, когда расстроенная понижением по работе, Степановна едва ли не на месяц напрочь забыла о них. А когда немного отошла и вспомнила, то её растерянному взгляду предстали лишь скрюченные почерневшие кустики. Труд многих лет – любовно выращенная с черенков коллекция от многочисленных селекционеров – безвозвратно пропал. Она так и не поняла, как могла допустить подобное.
Именно там, в залитой марганцовочным светом фитоламп комнате, полной жалких цветочных трупиков, она впервые увидела странную чёрную тень, затаившуюся между стеллажами. Но что только не померещится сквозь пелену слёз… Степановна просто закрыла дверь и больше никогда не открывала, сделав вид, что ничего не произошло.
Без цветов ей стало совсем некуда себя девать. Она бродила по своей пустой слишком огромной для неё одной квартире, не замечая следующей по пятам тени, что, будто бы питаясь её злобой, тоской и раздражением, потихоньку становилась всё больше и отчётливее... Подумав, Степановна насмелилась поменять трёшку на однушку, а остаток денег отдать дочери, но зять – удачливый бизнесмен – как оказалось, меньше всего нуждался в помощи тёщи.