Он был без сознания, когда его топтали, заламывали за спину руки и втаскивали в канцелярию градоначальника Зурова в комнату с надписью на дверях: «Отделение приключений».
Через некоторое время он очнулся на узком диванчике. Из тумана выплыли лица, мундиры, звезды и аксельбанты. Одно лицо, очень знакомое, склонилось низко, и приезжий сказал доверительно:
— Она была права, ваше величество.
И, снова теряя сознание, не в силах ответить, услышал обеспокоенное: «Кто — она? Кто? Кто?»
Очнувшись в следующий раз, он опять увидел перед собой те же лица, звезды и аксельбанты. Кружилась голова, поташнивало, но сознание прояснилось. Из прочих голосов выделился один, молодой и звонкий. Жандармский офицерик, мальчишка, рассказывал, торопливо, захлебываясь:
— А я его, ваше высокопревосходительство, прямо шпагой по голове плашмя.
Другой голос, басовитый, глухой, отвечал одобрительно:
— Молодец, братец, молодец.
— Рад стараться, ваше высокопревосходительство. Изволите видеть, даже шпага погнулась.
В доказательство он тыкал свою тульскую шпажонку в ножны, но она, изогнутая, не шла.
— Ничего, братец, ничего, — отвечал басовитый голос, — государь тебе золотую пожалует.
— Он очнулся, — сказал вдруг третий голос. И какое-то лицо, но не государя, а чиновника в вицмундире судебного ведомства склонилось над лежащим на диване человеком.
— Кто вы? — спросил вкрадчивый голосок.
— Дайте закурить, — сказал лежащий.
Кто-то с готовностью поднес папироску, кто-то чиркнул спичкой. Вновь зажурчал прямо в ухо вкрадчивый голосок:
— Вы знаете, что в вашем положении полная откровенность поведет к тому благому результату, что никто из невинных не пострадает, тогда как в противном случае…
Боже, о чем это он? Приезжий приподнялся на локте и с удивлением взглянул в склонившееся над ним добросовестно невыразительное лицо…
Была весна, текли ручьи, и в тех местах, где обнажалась от снега земля, поднималась для новой жизни первая травка.
В Вязьминском фельдшерском пункте шел прием больных. Перед Верой сидел мужик с печальными глазами, с деревяшкой вместо ноги.
— Стал быть, ты не могешь сделать так, чтоб обратно нога отросла?
— Нет, дядя, не могу.
— А я слыхал, что в Вязьмине фершалка такая, что все могет. За двенадцать верст на этой вот штуке, — он похлопал по деревяшке, — пришел. А может, попробуешь?
— Что пробовать, дядя? Наука до этого еще не дошла.
— Наука-то, конечно, она не тое. А ты, барышня, на науку плюнь и наговором попробуй. Глядишь, чего и получится.
— Нет таких наговоров, дядя. Все это предрассудки от темноты и невежества.
— Это да, темнота в нас большая. Да мне ведь жениться, барышня, нужно, а кто ж за меня пойдет без ноги? Наука, понятно, вещь важная, однако, у нас в деревне одному мужику наговором горб выровняли. Не попытаешь? — в последний раз спросил он с надеждой.
— Нет, дядя, прости, не могу.
Мужик, кланяясь, вышел. В дверях показалась старуха с рахитичным ребенком, но тут влетела Евгения:
— Подожди, бабушка. Одну минутку, подожди, ради бога, за дверью.
— В чем дело? — возмутилась Вера. — Почему ты ее не пустила?
— Вот! — сказала Евгения и положила перед Верой газету.
Вера глянула и схватилась за голову:
— Боже, какое несчастье! Он промахнулся!
…С каждым днем поступали новые известия. Газеты сообщали, что покушавшимся на государя оказался отставной коллежский секретарь Александр Константинович Соловьев. При нем был найден орешек, залепленный воском и сургучом. В орешке оказался яд сильного действия, которым преступник не успел воспользоваться. Разыскиваются сообщники. Произведен ряд арестов в Петербурге и Москве.
25 мая была оглашена резолюция верховного суда: «…подсудимого отставного коллежского секретаря Александра Соловьева за учиненное им преступление… лишить всех прав состояния и подвергнуть смертной казни через повешение».
28 мая в десять часов утра при большом стечении публики приговор был приведен в исполнение на Смоленском поле в Петербурге. Однако следствие по этому делу продолжалось. Особая комиссия работала в Саратове. Добралась она и до Вольского уезда, а оттуда до Петровского, где жили сестры Фигнер, рукой подать.
Воскресным днем князь Чегодаев увидел, как к дому фельдшериц подкатила крестьянская телега и мужик стал выносить вещи. Когда Чегодаев подошел, сестры сидели уже поверх вещей на телеге.