После небольшой паузы Терри произнесла:
— Не знаю, как вас благодарить.
— Не нужно меня благодарить, я это не ради вас сделала. У меня на самом деле не было выбора.
Терри посмотрела ей в глаза:
— По крайней мере, Кэролайн Мастерс старалась сделать все это терпимее. Больше чем когда-либо, я готова восхищаться ею.
— Ею можно восхищаться — она замечательная женщина. — Линдси помолчала, потом добавила тихо: — Но я думаю, здесь что-то еще — связанное с какими-то особыми чувствами. Что-то глубоко личное.
Прежде чем Терри смогла спросить о чем-либо, Линдси Колдуэлл коснулась ее плеча:
— Желаю вам всего хорошего.
И исчезла в лимузине. Терри смотрела, как он вырулил к выездному пандусу и исчез — черный лимузин с невидимым пассажиром.
2
Кристофер Пэйджит наливал в бокал Марии Карелли красное вино.
— Мне кажется, ты любишь кьянти.
— Любила еще до того, как мы с тобой познакомились. — Ее голос звучал сухо. — Но особенно оценила его, живя в Риме.
Пэйджит уловил в замечании горестный оттенок, в котором смешались: гордость за то, чего ей удалось достичь, и страх, что может наступить время, когда, вспоминая Рим, она будет думать о том, что никогда больше не увидит его.
Пэйджит поднял бокал с вином:
— За Рим.
Слегка улыбнувшись, Мария коснулась его бокала своим.
— За Рим, — подхватила она. — И за то, чтобы завтра повезло.
Воскресным вечером они сидели в библиотеке Пэйджита. Был на исходе четвертый, и последний, день репетиций выступления Марии. Первые два дня они устраняли ошибки и сомнительные места, тщательно проработали ее показания Монку, составляли, исправляли, сокращали словесные формулировки ответов. Уик-энд Пэйджит посвятил репетиции допроса.
И вот теперь, когда на улице стемнело, работа была закончена.
— Ты хорошо поработала, — сказал он. — Единственное, что от тебя теперь требуется, — сохранять настороженность и спокойствие.
Улыбка Марии стала ироничной.
— Настороженность и спокойствие, — повторила она. — Чего проще! И как раз то, что требуется от настоящего убийцы.
Пэйджиту была ясна подоплека высказывания: это была колкость умной женщины, от которой правды не ждут и в правдивость которой не верят. Он подумал о том, что по-настоящему жутко было бы услышать от нее жалобу — в завуалированной форме, со скрываемой горечью — на то, что Шарп — а возможно, и Пэйджит — верит в ее способность убить.
— Думаю, Кэролайн достаточно подготовлена к твоему выступлению, — произнес он наконец. — Допустит она публичное выступление Раппапорт и Колдуэлл или нет, но они произвели на нее впечатление. А это значит, что судья Мастерс думает теперь больше о том, кто таков Ренсом, чем о том, кто есть ты.
И, конечно же, мне хотелось бы знать, кто есть ты, подумал Пэйджит. Но не сказал об этом вслух: факт лжесвидетельства Марии не обсуждался, они смотрели на него как на проблему профессиональную, а не моральную; кроме того, и тот, и другая относились друг к другу со всей возможной предупредительностью. После четырех дней совместной работы Пэйджит твердо усвоил две вещи: Мария обладает хорошей реакцией и у нее по-прежнему очень высокая самодисциплина.
Как в контрапункте[38], ее лицо появилось на экране телевизора, стоявшего в углу: вначале ее показали молодой свидетельницей на сенатских слушаниях, потом — женщиной, обвиняемой в убийстве.
— Завтра утром, — послышался голос за кадром, — для Марии Карелли наступит самый критический момент процесса, а может быть, и всей жизни. Момент, когда она будет давать показания.
Мария взглянула на экран, потом на Пэйджита:
— Не беспокойся. Я не провалюсь. Что бы ты ни думал обо мне, ты не можешь не знать, что это так.
Это было преподнесено как простая констатация факта, но в тоне голоса Марии Пэйджит ощутил сталь.
— Марни Шарп нельзя недооценивать, — напомнил он.
Мария вытянула ноги.
— Я изучала ее, Крис. Знаю, чего от нее ждать.
Пэйджиту было совсем не трудно представить себе, как Мария, подавив в себе все эмоции, хладнокровно анализирует характер и поступки Шарп, занятой своим делом. А дело это — добиться предъявления Марии обвинения в убийстве, посему Мария была настроена весьма решительно.
— Я уверен, — заметил он, — что каждый выверт Марни рассчитан на то, чтобы воздействовать на твою психику.
— Эта так. — Голос Марии сделался холоден. — Но я не поддамся ей.
— Я в тебе уверен.
В ее взгляде снова появилась ирония:
— Да? Это я могу допустить.
Пэйджит улыбнулся. Уверен он был только в решительности Марии и скептически относился к тому, что можно не беспокоиться по поводу ее виновности. Ему хотелось прокрутить свою жизнь, как видеоленту, попасть в тот момент, когда ее выступление уже позади, защита была успешной и удалось уберечь Карло от их секретов.
На экране появилось испещренное морщинами лицо знаменитого адвоката.
— Это такая ошибка, — вещал он, — дать ей выступить! В свете этого вся стратегия защиты представляется ошибочной. Если Кристофер Пэйджит проиграет в этом, он, без сомнения, проиграет весь процесс. На мой взгляд, эта защита похожа на пьесу, написанную даровитым любителем: при внешнем блеске сюжет не вытанцовывается. Мне кажется, у него слишком личное отношение к этому случаю, и поэтому он не может быть объективным.
Пэйджит выключил звук.
— Мы сделали все, что могли, — спокойно произнес он.
Мария отвернулась от телевизора.
— Мы сделали, — вздохнула она. — И скоро все для меня кончится.
Пэйджит видел, что у нее усталый и немного печальный вид — как у человека, которому некуда идти.
Когда она снова взглянула на экран, показывали ее, совсем молодую, бок о бок с Кристофером Пэйджитом перед самым его выступлением на сенатских слушаниях. Потом появилось лицо Карло.
— Ты видел обложку «Пипл»? — спросила она.
— Да, там Карло. Но статьи я не читал.
— Многого они не знают. — Мария помолчала. — И все же хорошо, что мои родители умерли.
Пэйджит кивнул, погруженный в свои мысли.
— А ты когда-нибудь думал о том, что было бы с нами, если бы не дело Ласко?
Пэйджит посмотрел на нее:
— С Карло? Или без?
— С ним, наверное. — Мария опустила взгляд. — Это была чудесная ночь, Крис. И уик-энд чудесный.
— Был. — Пэйджит созерцал вино в своем бокале. — Но нельзя думать, что все было бы таким, как тот уик-энд. В конце концов, мы слишком разные люди.
Она подняла на него глаза:
— Но могла моя жизнь быть другой? Могла я быть другой?
Какое-то время Пэйджит размышлял.
— Я не хочу быть моралистом, тем более сегодня вечером. Но к тому времени, когда мы с тобой стали заниматься любовью, ты уже участвовала в делах Джека Вудса. А раз так, все это обрело необратимый характер. — Умолкнув, он выключил телевизор. — Я думаю, истина в том, что люди остаются тем, кем они были и кем хотели быть. Не думаю, что, встретившись, два человека непременно изменят друг друга. Возможно, изменится их жизнь, но не суть.
Мария помолчала.
— Ты имеешь в виду себя и меня.
— Да. Ты и я изменили жизнь друг другу, полностью. Но это из-за того, что мы встретили друг друга в штыки и продолжали оставаться в точности тем, чем мы были. Как заметил Мальро[39]: «Характер — это судьба».
Она изучающе глядела на него.
— Карло не только сделал твою жизнь другой, Крис. Он тебя сделал другим.
Пэйджит был удивлен. Неужели это так? Неужели Карло сделал его лучше, мудрее и добрее, того человека, которого родители Пэйджита произвели на свет?
— Возможно. Но это значит, что дети бывают очень разные.
Мысли его снова устремились к Карло, к тому, как этот процесс изменит его взгляд на родителей и в какой-то степени на самого себя. В мыслях он был сейчас далеко от Марии.
— Мне очень жаль, — проговорила она. — Что все так получилось. Насколько — ты даже представить себе не можешь.
Он снова взглянул на нее. И в этот момент прожитых пятнадцати лет как не бывало — он увидел ее такой, какой она была в Вашингтоне, когда они занимались любовью в тот уик-энд, до того, как он узнал правду о ней.