Выбрать главу

— Он подписал. — Помощник Старра передал бумаги Терри.

— Благодарю вас, — учтиво произнес Пэйджит. Помощник посмотрел на него, на Терри и вышел.

Она была в восторге, хотя, конечно, триумф был не ее. И заговорила о том, о чем на самом деле не думала:

— Я боялась, что прием с часами — это, пожалуй, слишком. Мало того, что мы вручили ему соглашение…

Пэйджит пожал плечами:

— Видимо, нет.

— Когда-нибудь раньше вы делали это?

Он какое-то мгновение рассматривал ее.

— Однажды. Несколько лет назад.

— Подействовало?

— До некоторой степени.

В голосе послышалась отчужденность, быть может, рассеянность. Почувствовав себя неловко, она посмотрела на часы:

— Мне пора бежать. За ребенком.

— Мне тоже надо кое-куда. Стиву Рудину сообщим утром.

Зазвонил телефон. Пэйджит рассеянно подошел к аппарату. Терри остановилась на пути к двери. Что-нибудь по этому делу, подумала она. Но его внезапное молчание и воцарившаяся в комнате мертвая тишина заставили ее забыть о том, что она куда-то шла, забыть о себе и о времени.

— Где ты? — наконец спросил Пэйджит в трубку. Следующий момент он слушал. Потом решительно бросил:

— Не разговаривай ни с кем. Я сейчас буду.

Голос у него был довольно спокойный. Но, когда он с преувеличенной аккуратностью положил трубку, Терри отметила про себя, что он бледен.

Она вопросительно посмотрела на него.

Он, кажется, удивился, увидев ее. Потом сказал просто:

— Убит Марк Ренсом.

Это поразило Терри. Она не понимала, почему кто-то стал звонить Пэйджиту по этому поводу, что связывает его со знаменитым писателем. Неуверенно поинтересовалась:

— Кто это был?

Он помедлил.

— Мария Карелли.

— Интервьюер телевидения?

Похоже, ему показалось странным, что ее так называют. Неожиданно до сознания Терри дошло: женщина из Вашингтона, вторая свидетельница обвинения. Как бы поправляя, Кристофер Пэйджит ответил:

— Мать моего сына Карло.

2

Никак не предполагал Кристофер Пэйджит, что мать его единственного сына, женщина, в большей степени будившая в нем желание, чем чувство долга, в первые же сутки своего появления в их жизни — после восьмилетней разлуки — будет обвинена в убийстве.

Пэйджит и Карло находились в кухне своего дома в Пасифик-Хайтс. Было четыре часа: солнечный свет, падая через огромное, во всю стену, окно, делал еще более белыми и розовыми викторианские украшения и флорентийскую лепнину, сланцем синел залив, белые домики на той стороне потемнели. Пэйджит нарезал грибы для куриного марренго. Карло сидел на высоком стуле, склонившись к стойке, и возмущался родителями своей подружки.

— Ей пятнадцать, — говорил он, — а они настоящие шизики. Все сделали, чтобы держать ее на коротком поводке.

Пэйджит усмехнулся — слишком сильно сказано, Карло излишне суров с бедными родителями.

— Ну, например? — спросил он.

— Например, они даже не отпускают ее на уик-энд.

— Никогда?

— Никогда.

Пэйджит принялся резать мясо.

— Немного попахивает средневековьем. А ты уверен, что за этим не скрывается какая-нибудь история?

— Не было у нее никакой истории, папа. Они никогда не выпускали ее вечером из дома. Боятся, что ее развратят и все такое. А я только хочу познакомить ее со своими друзьями.

А ведь это правильно, подумал Пэйджит. Карло и его друзья тусуются группой, и свободное дружеское общение парней и девушек гораздо разумней тех ритуалов, что были приняты во времена его, Пэйджита, юности, когда девушка была тайной за семью замками, а свидания проходили в автомобилях.

— Но ведь чего-то они боятся, — заметил Пэйджит. — Возможно, что-то было в их собственной жизни.

Карло задумался. Не впервые Пэйджит с удивлением наблюдал за сыном. Каково ему приходится в этом неустойчивом равновесии, думал он, ведь так скор, так внезапен переход к взрослой жизни. Как будто вчера еще носил его на плечах. А сегодня Карло — выше его, красивый, черноволосый юноша с застенчивой улыбкой и удивительными голубыми глазами. Сейчас эти глаза смотрели на него тем непроницаемым взором, за которым, как знал Пэйджит, чаще всего мысли, связанные с их семейной жизнью.

— Они слишком молоды, — наконец сказал Карло, — чтобы быть родителями пятнадцатилетней.

Пэйджит снова сосредоточился на мясе.

— Кейт — их единственный ребенок?

Карло кивнул:

— Она говорит, что после нее родители отказались от секса.

— Дети всегда так думают, — улыбнулся Пэйджит. — Другое им кажется невероятным и отвратительным.

— Не знаю. — В голосе Карло послышались язвительные нотки. — Мне никогда не приходилось переживать по этому поводу.

— Видимо, из-за того, что я не женат. — Пэйджит говорил нарочито легким тоном, стараясь понять, что скрывается за замечанием сына. — Наверное, поэтому моя жизнь отличается от жизни других людей. Но вернемся к Кейт: ты уже сделал уроки?

— Да, давно. У нас же завтра игра, и мне надо отдохнуть. А при чем уроки, когда речь идет о Кейт?

— Если ты свободен, мы могли бы пригласить ее вечером на обед. Наготовлю побольше курятины, и родители Кейт будут спокойнее, зная, что отпустили ее в дом, где есть другой родитель и какой-то порядок.

Карло ухмыльнулся:

— Какой порядок — безопасный секс и норма в два глотка?

— Ну, на твоем месте я бы именно такого порядка и придерживался в семье. — Пэйджит окинул его быстрым взглядом. — Иногда я думаю: чему ты учишься у меня?

— Что ты имеешь в виду?

Карло выглядел удивленным. Пожалуй, подумал Пэйджит, в этом разговоре удастся избежать тем, которых он боялся касаться.

— Неужели у меня нечему поучиться? — спросил он. — Нельзя же сказать, что ты узнавал жизнь лишь по диснеевским мультикам?

— А я и не говорю, — невозмутимо пожал плечами Карло, — что меня всегда волновали лишь проблемы телевизионных зверушек.

Пэйджит положил нож.

— Ну что же, я вижу, ты твердо решил загнать меня в угол. О'кей, я выскажусь. Речь идет, как я понимаю, о сексе. Так вот, секс — чудо, если относишься к нему с уважением, если он — часть дружбы, а ты по-настоящему честен в своих чувствах, если, конечно, предмет стоит того. Придет время, когда ты начнешь заниматься любовью. И тогда — не лги, не принуждай, не спи с той, которая, ты знаешь, через месяц станет тебе безразлична. Достаточно, если вкратце?

И снова он увидел в глазах сына вопрос. Но, как и восемь лет назад, вопрос остался невысказанным.

— Может быть, — сказал Карло, — просто у нашего поколения с этим будет лучше.

— Думаю, у вас со всем будет лучше, — откликнулся Пэйджит, размышляя над тем, как закончить разговор на эту щекотливую тему.

— Самое главное, — добавил он, — считаться с другими, быть честным со всеми, уважать чувства — и свои, и чужие. Мои родители ни объяснить мне ничего не могли, ни примером быть, я же могу только объяснить тебе.

Пэйджит помолчал.

— Может быть, — заключил он, — ты сам покажешь мне пример семейной жизни.

Когда в дверь позвонили, сын смотрел на него, собираясь что-то сказать или спросить. Пэйджит улыбнулся:

— Однажды, когда в дверь позвонили, Дороти Паркер[2] сказала: «У нас что здесь теперь, притон?» Ну а ты избавлен кем-то от назиданий на тему «отец знает лучше».

Карло поднял бровь:

— Хочешь, чтобы я открыл?

— Да, сделай одолжение.

Пэйджит слышал, как сын прошел через столовую, легко ступая по паркету. Потом его шаги стали почти не слышны — большая гостиная, покрытая огромным персидским ковром, с высокими потолками, свободно поглощала звуки. Пэйджит снова сосредоточился на курином марренго.