Они ехали молча — два застывших профиля рядом, смотрели в темноту. У Терри было ощущение, что все тело ее сжалось.
— Простите меня, — тихо промолвил Пэйджит.
Наверное, подумала Терри, подействовало то, как он это произнес: она сжалась на сиденье, и слезы хлынули у нее из глаз. Он остановил машину.
Они были над долиной, над морем разлившейся темноты.
— С вами все в порядке?
— Нет. — Она почувствовала: груз переживаний летит с ее души в бездонную пропасть. — Со мной не все в порядке. Со мной давно не все в порядке.
Слезы лились по ее лицу, но голос был холоден и ясен.
— Что такое, Терри?
Пэйджит повернулся к ней. Терри смотрела в окно — так было легче.
— Пять лет назад, — проговорила она наконец, — один человек изнасиловал меня.
Некоторое время Пэйджит молчал.
— И вы никогда никому не рассказывали об этом…
Смотри на звезды, приказала себе Терри.
— Это произошло по-дурацки. — Он не ответил. Сглотнув слезы, она продолжала: — Человек этот был профессором права — за сорок, женат, двое детишек; как и я, испанского происхождения. Он преподавал защиту по уголовным делам в Восточном Лос-Анджелесе. Кое-кто из нас видел в нем образец для подражания. — Терри помедлила. — И я в том числе. На втором курсе, через несколько месяцев после рождения Елены, он попросил меня помочь ему в проведении исследований для одной статьи. Я была польщена. Но взялась за это в основном потому, что Ричи решил добавить к диплому юриста звание магистра экономики управления и мы нуждались в деньгах. — Она снова сделала паузу. — Ричи сразу стал ревновать. Профессор был привлекательный мужчина — черные усы, жгучие черные глаза. Ричи был уверен, что тот неравнодушен ко мне. Но уверен не настолько, чтобы отказаться от тех денег, которые платил мне профессор.
Терри смолкла, уловив ноту горечи в своем голосе. Странно, подумала она: в горле сухо, а глаза мокрые.
— Как зовут того человека? — мягко спросил Пэйджит.
Терри заколебалась, как будто, назвав человека по имени, она могла вызвать его из воспоминаний.
— Урбина, — сказала она наконец. — Стив Урбина.
И закрыла глаза в спасительной темноте машины.
— Если слишком трудно, — услышала она голос Криса, — не будем говорить об этом.
Но она чувствовала в груди тугой комок, который все никак не хотел разжиматься. Говори об этом, велела она себе, как о случае из судебной практики. Как будто это было с кем-то другим.
— Это случилось в воскресенье вечером, — начала она. — В тот день мы впервые взяли Елену на пикник в Тильден-парк. День был теплый. Елена сидела под деревом на портативном сиденье, пока мы с Ричи ели, наслаждаясь свежим воздухом. На мне было легкое летнее платье, на Ричи — шорты и хлопчатобумажная рубашка, на Елене — что-то розовое с надписью «Мир детей» или вроде того, такое же дурацкое. Помнится, я тогда еще подумала: вот мы, семья, и как хорошо, что я решилась родить Елену. Все послеполуденное время мы провели там: вспоминали университетские годы, любовались малышкой, которая только спала да плакала иногда. — Терри почувствовала, что воспоминания захватили ее. — Но в таком возрасте дети ничего другого и не делают, правда ведь?
— У меня не было ребенка в таком возрасте. Могу только завидовать вам.
— День получился замечательный. Мы решили пойти домой и, пока Елена спит, поджарить мясо на вертеле на крыше своего дома. — Терри помолчала в задумчивости. — Потом положить Елену в колыбель на ночь и заняться любовью.
Какое-то время она пыталась вызвать в памяти период их дружного житья, длившегося до тех пор, пока не выступили на первый план ссоры из-за ее успехов, его ревности, перепадов его настроения и его начинаний. Воспоминания ранили больнее, чем ей представлялось. Но она черпала поддержку в том, что принимала за бесконечное терпение Кристофера Пэйджита.
— Когда мы вернулись домой, там нас ждало послание Стива Урбины: я забыла передать ему кое-какие записи, касающиеся исследований; не могла бы я привезти их ему домой. — Она покачала головой. — Помнится, Ричи был очень раздражен. Я позвонила Урбине и сказала, что скоро буду — он жил недалеко. Каких-либо каверз от него я не ожидала — знала, что профессор любит пофлиртовать, но не подозревала за этим ничего серьезного, кроме того, шла к нему в дом, где были его жена и дети. Впрочем, о таких вещах в то время я даже не подумала. — Терри открыла глаза, стала смотреть на звезды.
— К тому же, — ровным голосом заметила она, — ведь это я сама забыла передать записи. Я ушла, оставив сердитого Ричи. Стив Урбина жил в типично испанском, украшенном лепниной доме с яблонями в палисаднике, каких вокруг было немало. Примерно через пятнадцать минут я была возле его дома. Я так стремилась поскорее вернуться обратно, что в спешке, подходя к двери, налетела на детский трехколесный велосипед. И вот когда сидела на тропинке — бумаги рассыпались по земле, платье задралось, — рассматривала колено, то вдруг заметила, что он смотрит на меня сквозь сетку, закрывающую дверной проем.
— Какое-то мгновение, — продолжала Терри, — я была в замешательстве: он напугал меня. Трудно было сказать, как долго он стоял там. Но его первые слова были спокойны и дружелюбны: «Позвольте посмотреть». Нога была поцарапана сильно — текла кровь. Когда он присел рядом со мной, я оправила платье, оставив открытым только колено. «Мы держим аптечку первой помощи для детей, — мягко произнес он. — Наверное, потребуется перекись водорода». Когда я подобрала бумаги и прошла за ним в дом, там была тишина. «Мэтти с детьми ушла к бабушке, — пояснил он. — Поэтому, к сожалению, только я могу быть вашей сестрой милосердия». «Ничего, — ответила я. — Покажите мне, где ванная, я сама займусь этим. Такой опыт полезен — у меня дочка». «О, пожалуйста, — сказал он и провел меня в спальню. — Присядьте пока, а я принесу лекарства из ванной. Мне нет прощения за то, что вы подверглись опасности перед моим домом».
Терри сделала паузу.
— Я промолчала в ответ, — монотонным голосом продолжала она, — но он был так по-отечески заботлив, что мне не хотелось обидеть его чем-либо. И я села на край кровати. Через минуту он вернулся. Принес вату, перекись водорода и большой кусок бинта. С величайшей осторожностью — почти благоговейно — приподнял подол моего платья и приложил к царапине перекись. Щипало — я невольно вздрогнула. Он участливо посмотрел на меня и спросил: «Больно?» Я ответила: «Немного», и следующее прикосновение было едва уловимым.
Терри опустила взгляд:
— О чем-либо связанном с сексом я и не помышляла, но, помнится, подумала тогда, что такая нежность способна пробудить чувственность. — Помолчав, добавила тихо: — Ричи на такую нежность не способен.
Она смолкла — вновь во власти происходившего.
— Когда он стал бинтовать, — наконец заговорила она, — делал это очень заботливо, забинтовывал потуже, чтобы повязка не сползла. А потом вдруг засунул руки мне под платье и спустил мои трусы ниже колен.
Было что-то в безмолвии Пэйджита, от чего Терри запнулась, что-то оборвалось в ее душе.
— Это произошло так быстро, — почти прошептала она. — Нет, в самом деле, я и опомниться не успела…
Пэйджит молчал. Она провела ладонью по глазам.
— Наверное, самое скверное то, что я совершенно не сопротивлялась. У меня нет никакого оправдания, даже такого, как у Марси Линтон. Я просто окаменела. «Нет», — сказала я ему. А он повалил меня на кровать и надавил локтем мне на горло. И уже оказался между моих ног. Я была для него легкой добычей. — Она коротко вздохнула. — Не успела закричать, как он вонзился в меня.
Глядя на звезды, Терри с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться.
— Потом он стоял между моих ног, смотрел на меня сверху вниз. Когда он сказал, что мне никто не поверит, я сообразила, что Урбина и раньше не раз проделывал подобное. Он действовал безошибочно и очень тщательно выбирал свою жертву.
Терри судорожно сглотнула:
— Поняв, что я никому ничего не скажу, он позволил мне надеть трусы. Стоял и смотрел, как я их надеваю. Он знал, какой будет моя реакция, сказал он мне, потому-то и решился на это. А потом заявил, что мне пора уходить.