Она прислонилась лицом к холодному стеклу.
— Не помню, как я доехала домой, — никак не могла прийти в себя. Ричи стал допытываться, почему я так долго. Изводил меня попреками за то, что трачу время на Стива Урбину, забыв о семье. Я не отвечала, и Ричи — перепады настроения у него просто удивительные — вдруг повеселел. Захотел непременно сфотографировать меня в летнем платье. Помню, я пыталась улыбаться в объектив. — В голосе Терри послышалось изумление. — Он говорит, что это его любимый снимок. До сих пор висит у него над компьютером.
Она обернулась к Пэйджиту:
— В ту ночь Ричи два раза имел меня. Я еще подумала тогда: один раз для себя, другой — за то, что была у Стива Урбины. Я никогда никому не рассказывала. Не смогла бы объяснить это. И не могла видеть его, — сказала она с пересохшим горлом. — Не могла даже заставить себя называть его по имени. Написала ему записку, в которой отказалась от работы у него, отказалась и от аспирантуры. Не знаю, чего больше боялась, — того, что снова увижу Стива Урбину, или того, что Ричи как-нибудь узнает.
Она удивленно покачала головой.
— Чувствовала: это случилось по моей оплошности. Поэтому-то и стала вести дела по изнасилованиям — чтобы понять. И узнала, как много женщин, с которыми случается такое, гораздо больше, чем представляется людям. Но я никогда не говорила об этом. Ни с кем.
Терри помолчала, опустив взгляд.
— Дело не в том, что боялась, просто мне даже и в голову это никогда не приходило. И как только я могла просить об этом Марси Линтон?
Пэйджит смотрел на нее.
— Да как же вы можете порицать себя за это?
— Но ведь я позволила случиться такому. И, защищая других, не смогла защитить себя.
Отвернувшись к окну, Пэйджит стал вглядываться в ночь.
— Я ненавижу это, — тихо произнес он. — Ненавижу из-за вас.
Терри едва заметно пожала плечами.
— А почему, — спросил Пэйджит, — вы не рассказали об этом своей маме? Не думали же вы, что и она станет обвинять вас?
В тоне его голоса не было осуждения, лишь недоумение и желание понять ее самое, а поняв — разобраться и в том, что случилось с ней.
— Нет, — ответила Терри. — Я так не думала. Мне кажется, я не хотела, чтобы мама знала. Я пришла к тому же, что и она: я не доверяю Ричи, иду на все для сохранения мира в семье. Ради нас обеих я не рассказывала ей об этом.
Пэйджит обернулся к ней:
— Но кому-то вы все-таки собирались рассказать?
— Вам, — прозвучал тихий ответ. — Я собиралась рассказать вам.
6
Тереза Перальта вышла из-под душа.
Ричи, обернувшись, смотрел на нее. Странно, подумала она: он сколько раз уже видел ее наготу, но почему-то сейчас это было ей неприятно.
Все еще глядя на нее, он положил зубную щетку.
— В постельку сейчас? — спросил он. Она завернулась в полотенце.
— Мне надо еще высушить волосы и снять тушь с ресниц. Немного расслабиться. Был долгий перелет и два очень долгих дня.
Ричи бросил на нее косой взгляд, слишком хорошо ей знакомый.
— Кажется, не так уж и часто мы встречаемся с тобой последнее время. — Он в раздражении повысил голос: — Я не кто иной, как твой муж. Именно я, а не Кристофер Пэйджит.
Терри не понимала, почему чувствует себя виноватой.
— Я знаю о том, кто ты, — устало вымолвила она. — И знаю, что ты — мой муж. И за все шесть лет после свадьбы никогда не забывала об этом.
Ричи молчал. Терри, отвернувшись к зеркалу, снимала тушь с ресниц.
— Почему ты не позвонила вчера вечером?
Чувство вины обрело конкретность — появилась возможность оправдаться.
— Было очень поздно, и мне нужно было многое обдумать. Сам мог бы позвонить, если бы захотел. Я давала тебе номер.
— Он был с тобой?
— Нет, — голос ее звучал спокойно. — Просто не хотелось звонить.
Ричи упер руки в бока.
— Я не верю.
— Поверь, Ричи. Я никогда не изменяла тебе и не собираюсь. И что бы ты ни делал, ты не можешь заставить меня стать другой. Это моя суть.
Ричи стоял и молча смотрел на нее. Потом проговорил уже спокойнее:
— Я не хочу, чтобы ты работала с ним.
Терри с трудом переборола вспышку гнева.
— У тебя исключительное право на мое тело, Ричи. Но сам ты не в состоянии создать условия, в которых я могла бы содержать тебя.
Он вспыхнул:
— А вот такое нельзя говорить, и ты это превосходно понимаешь, Тер. Это оскорбление. После таких слов у кого угодно опустятся руки.
Это было настолько несправедливо, что она не смогла сдержаться:
— Так имеет право говорить только тот, кто никому ничем не обязан.
Ричи, замерев, смотрел на нее, и Терри вдруг показалось, что в его глазах вспыхнуло мимолетное торжество, как будто он получил то, чего добивался. Голос его внезапно стал мягким, почти вкрадчивым:
— Не знаю, смогу ли я когда-нибудь забыть то, что ты мне только что сказала.
— Я тебе хотела сказать только одно, — устало ответила Терри, — пора перестать думать о Крисе и начинать думать о Елене. И обо мне.
— Я полагал, у нас общие симпатии, общие интересы. — Он выпрямился. — В настоящих семьях, Терри, должно быть так.
Она подумала, что за все время замужества не научилась различать, когда Ричи притворяется, а когда действительно не в состоянии понять чьи-либо чувства, кроме собственных. Потом решила, что это и не важно.
— Давай прекратим. Прошу тебя. Я только что вернулась домой, а завтра уже слушание.
Он заговорил еще спокойней:
— Работа. Ни о чем ином ты, кажется, уже не в состоянии думать.
— Сегодня вечером это абсолютно верно, — заявила она и включила фен.
Фен стал глушителем. Ричи продолжал стоять в дверях с выражением упрямства на лице. Потом, пожав плечами, пошел прочь. Что-то в его жесте сказало Терри, что ссора не окончена.
Она осталась на островке зыбкого умиротворения: мягкий свет ванной, покойное гудение фена. Смотрела на себя в зеркало: серьезный взгляд, первые черточки морщинок в уголках глаз. Подумала о Елене, спящей в своей комнатке, — ясное, безмятежное личико; все же удивительно, как походит она на Ричи. И снова в мыслях вернулась к Марси Линтон. К тому, как, использовав ее страх и беззащитность, Марк Ренсом довел ее до полного паралича воли. К тому, вправе ли она, Терри, привлекать ее к участию в этом судебном процессе. Который начнется завтра.
Волосы высохли. Очень медленно она положила фен на место, повесила полотенце. Вздохнула раз, другой и пошла в спальню.
Ричи ждал.
Лежал, опершись о локоть, демонстрируя торс, полуприкрытый простыней. Еще до того, как он приподнял простыню, впуская Терри, она знала — он голый.
— Прошу, Тер. Не годится женатым людям так заканчивать вечер.
И улыбнулся заискивающей улыбкой.
— Потом потру тебе спинку.
В слабом свете лампы, горевшей в изголовье Ричи, Терри голая прошла к постели.
— Я на самом деле устала. Наверстаем упущенное в другой раз.
Он покачал головой, как бы говоря, что его настойчивость справедлива и ему лучше знать, что нужно им двоим.
— Еще рано, — беспечным тоном возразил он. — И я хочу использовать то, что мне принадлежит.
— Но я действительно не гожусь сейчас для этого.
Улыбка на лице Ричи стала враждебной.
— Сделаем краткий вариант — не роскошно, но зато быстро.
«А в чем разница?» — подумала Терри.
Она выключила свет, скользнула в кровать, легла на живот. Это было пассивное сопротивление — быть может, отступится. Почувствовала, как его рука легко гладит ее бедро: пустые, бесцельные прикосновения — было ощущение, будто он и сам не знает, для чего это. Потом рука скользнула между ее ног.
— Ну давай, Тер, — выдохнул он. — Быстренько.
Рука оживилась, легко поглаживая то место, где оставалась. Терри мысленно содрогнулась.
Он трогал ее, а она лежала на животе, думая о том, как важно для нее выспаться. Но попытайся она сопротивляться, дело закончится ссорой. Во вражде Ричи неутомим. Терри вдруг поняла: ось, вокруг которой все время крутятся их супружеские взаимоотношения, — его извращенное стремление измором сломить ее сопротивление. Она обязана беречь силы; ей предстояло выполнить свой долг перед Кристофером Пэйджитом и Карло, долг перед собой, проявить себя юристом высшей квалификации.