Иначе могло случиться ужасное.
Новая волна снов, не дающих миссис Петрелли спать в последнее время, была пугающей. Хуже всего было то, что она не могла в полной мере прочесть их, они – как и всегда это бывало с такими снами – были о будущем, и на этот раз просто ужасном будущем, где мертвы окажутся почти все близкие ей люди, но там был один человек… которого никак не должно было быть.
Человек, которого она давно похоронила.
Человек, которого она убила собственными руками.
Которому в будущем не было решительно никакого места. Ни в ужасном, ни, тем более, в светлом.
Сны настолько перепугали её, что она решилась на самые крайние, какие только могла придумать в этой ситуации, меры.
Как часто это бывало в компании, кажущиеся весьма сомнительными.
Как часто это бывало с ней, кажущиеся бездушными.
Но прямо сейчас ей это показалось наилучшим решением.
* *
Всё-таки Габриэль был непроходимым идиотом.
Всего-то стоило поманить его пальцем, дав мизерный кусочек надежды на то, что его примут таким, какой он есть – и он был тут как тут.
Хотя пора было прекращать лукавить перед самим собой и играть в раздвоение личности, спихивая все слабости на Габриэля, а грехи – на Сайлара. Конечно, эти игры в белое и чёрное не раз спасали его от истинного сумасшествия, но, кажется, пора было начинать оправдывать свою фамилию – Грей – и приучаться видеть в каждой вещи и белое и чёрное. И принимать самого себя, всего, целиком, одновременно.
Почему бы и нет?
Раз это было возможно для женщины, назвавшей его именем, данным ему при рождении, и открыто озвучившей восхищение его даром, появившимся у него совсем недавно.
Она была первой, кого он увидел, постепенно приходя в сознание. Она мягко освободила его от пут, приковывающих к кровати, и ласково провела ладонью по лбу, отводя в сторону растрепавшиеся волосы и шепча, что даст ему всё, что любой мужчина хочет от своей матери.
В её голосе не было ни капли страха, а движениях – ни капли дрожи, хотя она точно знала, кто он.
А он точно знал, кто она, хотя больше понаслышке, чем воочию, но этих знаний ему хватило для того, чтобы перехватить её тонкую морщинистую руку и прошипеть, что она ему не мать. В тот первый момент ему совсем не понравилось то, что он услышал, всё в нём воспротивилось её словам, чувствуя в этом большой подвох и новый обман.
Но её рука лишь сильнее сжала его ладонь, в глазах появились боль и сожаление, а в голосе – трепет. Он всё ещё был подключён к капельнице, и лишь частично пришёл в себя, мир вокруг покачивался и размывался, но под этим взглядом, и голосом, и тёплой рукой он чувствовал себя, как в колыбели, беспомощным и любимым, боящимся окончательно проснуться и нарушить собственное упокоение, навеваемое мерным голосом, рассказывающем о том, что не нужно было отдавать его на усыновление и что теперь она о нём позаботится. Что взращённые ею сыновья её огорчили, но с ним у неё есть шанс стать хорошей матерью. Что он такой особенный, такой необыкновенный.
Она назвала его милым.
А потом убрала капельницу, и пообещала, что теперь всё будет иначе.
И он не смог, просто не смог не поверить снова.
Она была матерью Питера.
До безобразия честного и до невозможности особенного Питера.
И, возможно, Сайлару не зря казалось, что они с ним похожи больше, чем с кем-либо другим.
* *
Приласкав его лишь в начале, более она не разменивалась на нежности, и именно это позволило Сайлару выдать ей первичный кредит доверия.
Всё из того, что она говорила своим тихим уверенным голосом, соответствовало тому, что он знал о себе и об окружающем мире. Порой ему казалось, что она вынимает слова прямо из него, докапываясь даже до тех, которые он сам не решался произнести вслух.
Такой ребёнок, как он не мог появиться у тех родителей, которых он знал. Он уникален, но он не убийца. Способности не выбирают. В нём голод, которым он не может управлять, и только поэтому он стал убивать. Но вместе – они это исправят.
Ошарашенный, он мало отвечал ей, но принимал всё, что она делала или говорила.
Она окутала его своей суховатой прямотой и сдержанной заботой; не кидаясь с неуместными ласками, а ступая поодаль, как вокруг большого зверя, постепенно сужая круги – выказывая при этом не страх перед ним, а уважение к его территории. Она принесла ему костюм одного из своих сыновей, и радовалась тому, как ладно тот ему подошёл.
В конце концов, она сказала, что верит в него и нуждается в нём, и попросила его о помощи.
Не скрывая в том личную свою выгоду, помимо этого чётко давая понять своему новому сыну, что это – лучший путь и для него самого, если только он действительно хочет научиться контролировать свой голод.
Выйти на охоту.
Не убивать, но найти.
Тех, за которыми он и пришёл сюда, на пятый уровень, и которые сбежали отсюда не по его желанию, но не без его участия.
Она предлагала ему начать постепенно исправлять свои ошибки, не отрекаясь ни от Габриэля, ни от Сайлара в себе. С надеждой на прощение и на ту жизнь, о которой он и не смел мечтать. Он опасался в это верить – и она бесстрашно подходила к нему, успокаивающе прикладывая руку к его груди, и в этом простом жесте для него было больше эмоций, чем во всех объятьях и слезливых излияниях той, что воспитывала его. Если бы его попросили описать идеальную мать – то сейчас она была бы такой, как миссис Петрелли.
И он начинал верить…
* *
За время работы в компании Ной Беннет неоднократно задавал себе вопрос, что он здесь делает и не пора ли всё прекратить и начать жить нормальной жизнью, без длительных отсутствий, секретов и убийств, не обманывая домочадцев и не стирая время от времени память своей жены, неизбежно сталкивающейся с последствиями его работы.
Но впервые он решился на это так твёрдо. То, что Сайлар сделал с Клер… это было слишком. И это меняло абсолютно всё.
От немедленного ухода его удерживала только толпа сбежавших заключённых, большую часть из которых некогда поймал именно он. Их нахождение на свободе было неприемлемо, и он не видел никого, кто, кроме него, был бы сейчас способен вернуть их на пятый уровень. Даже гаитянин, его многолетний напарник, был на задании где-то вне страны.
Недоброе подозрение зашевелилось в нём ещё тогда, когда миссис Петрелли заявила, что немедленное возвращение гаитянина невозможно, но пообещала, не нарушая принципа «один из нас – один из них», предоставить ему нового напарника в связку.
Но реальность превзошла все его ожидания.
Он уже и позабыл, насколько непредсказуемой могла быть эта… удивительная женщина.
- И ты думаешь, я буду работать с этим животным? После того, что он сделал с моей дочерью?! Твоей внучкой! – взбешённо орал он на неё, отказываясь приобщать к разговору присутствующего здесь же своего, и как ему раньше казалось, что вообще-то не только своего, врага номер один, и демонстративно не замечая его, – он её чуть не убил!
- Она не может умереть, – подсыпая ещё больше дров в топку его ярости, сдержанно заметил Сайлар, неожиданно оценивший намерения своей… матери, – вы же её совсем не знаете.
Нельзя сказать, что его не насторожила предстоящая работа с Беннетом, но, стоило признать, это должно было быть довольно забавно. И потом, ему действительно хотелось научиться управлять своим голодом. А ещё ему хотелось стать хорошим… сыном. Так, чтобы им можно было гордиться.
Его восхищала миссис Петрелли, размах её идей, свобода её желаний и умение эти желания, даже самые невозможные, воплотить. Кто бы ещё посмел решиться объединить врагов в одну команду? И кто бы сумел добиться в этом успеха?
И хотя Ной явно ещё не смирился с подобной мыслью и кричал, что она сильно рискует, выпуская одного психа ловить других, уже можно было не сомневаться в том, что всё будет так, как задумала она.
- Он идеальный напарник, и его всё равно не убить, сам знаешь.
- Он убийца!
- Значит, у вас с Габриэлем больше общего, чем кажется. От него все отказались. Ему лишь нужен наставник. А ты просто идеальная кандидатура.