Он обнял брата обеими руками, плотно удерживая того на месте, и припал к причине своего потрясения приоткрытым ртом. Мягко прижав языком, и обводя вокруг большим пальцем мышечный контур грудной клетки.
Разгораясь нежностью к засопевшему и выгнувшемуся Питу, воспаляя мозг изумлением ещё одного нового открытия, и обнаруживая в себе – именно сейчас – новую потребность – прижаться всем телом. Голым телом. Без одежды, которая до сих пор, кажется, всё же больше помогала, чем мешала, но – именно сейчас – стала вдруг казаться категорически лишней.
Именно сейчас…
Тем более что рубашка уже давно оказалась выправлена из брюк, и даже наполовину расстёгнута (когда? кем?). А шорты Питера сползли почти до середины бёдер (господи), и, уже давно ничего толком не скрывали. И руки Питера (он снова мог читать мысли?) решительно вцепились в ремень, гремя пряжкой и нелогично одновременно пытаясь уже стянуть брюки вниз.
Именно сейчас…
Именно сейчас…
Немного отстраниться, чуть съехав набок, предоставляя Питу больше пространства для его ожесточённого сражения с застёжками и брюками. И чуть самому не задохнуться, когда тот, потеряв терпение, толкнул его, заставляя упасть на спину и, оседлав, неожиданно споро начал справляться с одеждой.
Так решительно, так твёрдо. Так – будто всю жизнь мечтал об этом. Как будто это были не просто дорогие тряпки, а само олицетворение всех ненавистных ему оболочек и скафандров.
Стиснув зубы.
То ли сосредоточенно, то ли сердито сверкая глазами из-под упавших на лоб волос.
Припечатав одной рукой грудь, второй – быстро разбираясь со всеми пуговицами и замками.
И, наконец, ловко и беззастенчиво стаскивая с Нейтана и брюки, и рубашку, и…
…растерянно застывая над разоблачённым телом, остановив руку на полпути движения к резинке самой последней части одежды.
Сводя Нейтана с ума и почему-то вызывая приступ ностальгии.
Заполняя его голову бессвязными – …господи, Пит… ты такой Пит… ты везде – Пит… мой… Пит… – и не оставляя почти никакой надежды на то, что ничего из этого не оказалось произнесено вслух.
- Пит…
Приподняв бёдра, Нейтан сам избавился от последней на себе преграды, и, поднявшись и усевшись перед братом, рассеянно, как во сне, потянул его на себя. Оборачивая его застывшую руку вокруг своего торса, закидывая вторую себе на плечо, обхватывая – мягко – и увлекая в самый опьяняющий поцелуй из всех, что у них сегодня были.
Укачивая, отвлекая.
Снова уводя.
Стягивая с него несчастные шорты и выпутывая их с его, кажущихся сейчас невероятно длинными, ног.
Укладывая снова на кровать и приступая к новым открытиям.
Уже догадываясь – ещё не разумом, но уже своей взращиваемой интуицией – что Пит реагирует не только на прикосновения, но и на эмоции, и неизвестно на что больше.
И – не имея никаких сил удержаться от того, чтобы не воспользоваться этим – расщедриваясь на все чувства, на которые только был сейчас способен; смело раздаривая привычные; и, мандражируя, «предлагая» те, которые раньше предпочитал не замечать.
Как будто и правда вместе с одеждой слетели ещё какие-то незамеченные раньше, слишком приросшие заплатки оболочек…
* *
Ни один из них не думал ни на шаг вперёд уже достигнутого.
Ни у одного из них не было плана сегодняшней ночи.
Это было несомненной милостью для обоих, то, что каждая следующая дверь открывалась только тогда, когда благополучно была пройдена предыдущая.
Но когда задыхающийся и покрытый испариной Питер, упершись пятками в постель, недвусмысленно подался вперёд бёдрами и в беспамятстве простонал:
- Нейтан… – на того будто высыпали кубики замороженной кислоты. Ледяной и проедающей.
Каменея всем телом, он оторвался от распалённого, фактически предлагающего ему себя брата, и не смог сделать ничего лучше, кроме как уткнуться за его плечо, в подушку.
Как последний идиот.
Он пытался продышать это оцепенение и накопить силы.
То ли для того, чтобы вернуться немного назад, осторожно прикрыть эту распахнутую Питом дверь, и остаться резвиться на уже изведанных территориях, то ли чтобы рвануть вместе с ним вперед – только теперь уже точно зная, что, сколько бы ни было впереди дверей – они все будут открыты. Все. До единой. Потому что толкнув эту, они уже не смогут больше остановиться.
Он был идиотом и, кажется, трусом, и искренне не понимал, как могут одновременно подкатывать паника и возбуждение, и он пытался с этим справиться, но хуже всего было то, что он, как всегда при энергичном оберегании брата, снова фокусировался на чём-то одном, категорически упуская из вида всё остальное.
Например, ту «мелочь», что Питер уже там, «за дверью».
Что он уже отворил, уже вошёл, уже открылся, и это уже никак не повернуть вспять.
Нейтан – не осознавал, что слишком долго сомневается и слишком явно мучается, и заражает его страхом, и выпускает его руку и фактически оставляет его – решившегося и вошедшего – одного.
Питер – всё ещё чувствовал, что летит, но уже не чувствовал, что вдвоём. И летит уже не в небо, а куда-то вниз, и больше никто не ждёт его на полпути, чтобы поймать, и под ложечкой сосёт, а на глаза наворачиваются чёртовы слёзы.
И он понимал, что не имеет права удерживать, заставлять или выпрашивать, но всё же чувствовал дикое одиночество – и своё и Нейтана, и неизвестно, которое пронзительнее, и только это дало ему силы обхватить его голову и, притянув к себе, не решаясь смотреть в глаза, куцо ткнуться во влажный висок.
Затаивая дыхание.
Не столько услышав, сколько поняв по вернувшимся, щекотнувшим шею губам:
- Пит… – хотя если бы не лёгкое «т» на конце, то это можно было бы принять за поцелуй.
И вторя ответным:
- Нейтан… – с паузой в конце, прячущей за собой и невымолвленное «пожалуйста», и страх, и надежду, и знание, и обещание.
Выдыхая только тогда, когда его снова смяли в объятьях, а грудь сдавили так, что для воздуха там совсем не осталось места.
Окончательно оставив подушечное укрытие, Нейтан прижался к Питеру лбом. Как будто выбираясь из нечаянной ямы – решив всё же не сдаваться – упрямо и тяжело дыша, меняя мучение ледяное на мучение выжигающее.
Резко скатился набок – на уже давно безбожно сбитое покрывало и развороченные подушки – и потянул Питера на себя, подсаживая коленом повыше, обхватывая ртом его задёргавшийся кадык и свободной рукой привлекая к себе за бедро. Врезаясь в их одну на двоих бесповоротность со всего маху, с грохотом захлопывая предыдущую дверь, и разом отмыкая все оставшиеся.
* *
Ночь истекала.
В комнате было совсем жарко.
После безумного марафона поцелуев, после подготовки, в которой было куда больше упоения, чем техники, разгорячённые, вспотевшие, одуревшие, с беснующимся пульсом – они лежали совсем как в детстве. На боку. Сросшись в одну неразделимую фигуру. Зная необратимость последнего шага, неожиданно увязнув в наслаждении его ожидания.
Питер – скрутившись в клубок.
Нейтан – обхватив его сзади.
Проживая эти мгновения «до», любя их не меньше, чем ещё не наступившее «после».
Оба – наивно пережидая, когда сердца перестанут рваться наружу, и до ломоты стискивая друг другу переплетённые, перепачканные в смазке пальцы.
Безуспешно пытаясь хоть немного «протрезветь».
Всё больше пьянея.
Словно играя в игру – кто же первый вздохнёт/шелохнётся/сойдёт с ума.
Нейтан облюбовал выпирающий прямо перед ним шестой позвонок и пытался утихомириться возле него губами.
Питер впивался ногтями в его руку и утопал во всё более и более наглых волнах возбуждения – им как будто было всё равно, что он лежит без движения, и что без капитуляции сейчас пока никто и пальцем его не тронет, чтобы помочь хоть как-то с этим самым возбуждением справиться.