К нему подскочил Чувылкин.
— Дак как вы изволите приказать, ваше благородие? Сейчас ее в тюг… виноват, в камору садить?
— Да отвяжись! Знаешь ведь, что сейчас мест нет. Летний лов кончится — посадишь.
Пристав натянул уже вторую перчатку и двинулся к дверям.
Сзади кто-то торопливо зашептал:
— Проси, Бабай, проси лошадь скорей, а то уйдет сейчас.
Бабай, переваливаясь, заспешил за приставом. Лицо у него было перевязано наискось бабьим платком. Видно, успела все-таки баба сунуть ему платок.
— Ваша высокая благородия, — жалобно говорил Бабай, — лошадь, пожалуйста, отдавай.
— Что-о?
— Лошадка, говорю, мой отдавай.
— Лошадка наш, — повторял за отцом Рахимка, вытягиваясь на цыпочках за спиной отца. — Коняшка наш, пожалуйста, отдавай.
Пристав только махнул рукой, словно мух отгонял.
— Чувылкин, в шею их. Ко всем чертям!
Чувылкин погнал Васену с Бабаем и с ребятами к двери. Они шли мимо столов, мимо людей, ни на кого не глядя. Вот она, дверь. А за дверью — улица.
На самом пороге Чувылкин наклонился к Васене и сказал:
— Ты, тетка, не серчай на меня, наше дело подневольное. Прикажут вести — ведешь, прикажут посадить — посадишь, а вот приказал отпустить — и отпускаю. Ну, до свиданьица вам.
Степка первый толкнул дверь на улицу. И уже с порога, обернувшись к Чувылкину, громко сказал:
— Змей ты ползучий!
Глава VII. Дома
Вот уже два с половиной десятка лет прошло с того времени, как начальство определило отставного канонира Ефима Засорина сторожем при таможенных амбарах. С тех пор Ефим Засорин, затянутый в куртку солдатского сукна, с медной бляхой на груди, в зеленой форменной фуражке, марширует по одной только дороге: из дома — в таможню, из таможни — домой.
Слобожанам и на часы не надо смотреть.
Утром матери будят ребят:
— Таможенный ушел — вставать пора.
Вечером скликают домой:
— Эй, Ванятка, Настёнка, таможенный пришел, ужинать пора.
Двадцать пять лет изо дня в день встречала старика дочь Васена.
Встречала еще маленькой: выбегала на улицу, хватала за руку и тащила скорее домой.
Выходила к нему навстречу взрослой девушкой, снимала с него куртку, стягивала сапоги.
А потом, уже вместе со Степкой, встречала старика накрытым столом да собранным ужином.
Двадцать пять лет так было.
А нынче и на улицу его никто не вышел встретить, и в горнице никого: ни дочери, ни внука. Никогда такого не было. Что же случилось с ними? Растревожился старый. Ждал, ждал и сам стал собирать себе ужин.
Когда Васена и Степка вошли в сени, дед сидел на лавке и, насупившись над деревянной чашкой, хлебал гороховую похлебку. На стене висел закопченный фонарь с разбитым стеклом, заклеенным бумагой, в нем чадила лампочка, скудно освещая согнутую спину старика.
Ел он совсем по-стариковски — не разжимая губ, будто они у него слиплись. Седые щетинистые усы его двигались как живые, то становились торчком, то повисали вниз.
Услыхав скрип двери, он даже не обернулся, не поднял головы, а продолжал есть, будто никто и не вошел в горницу. И только когда Васена, пихнув ногой стоявший не на месте ухват, молча стала доставать с полки хлеб, дед повернулся к ней лицом и, вскинув на лоб седые хохлатые брови, сурово спросил:
— Ну-с, где же это ты, любезная доченька, изволила до полночи хвосты трепать?
Спрашивает и виду не дает, что намучился. А у самого — Степка замечает — ложка в руках трясется, ударяется об чашку.
Степка тоже взял из деревянного поставца ложку и уселся за стол.
— А ты куда лезешь, лба не перекрестивши? — накинулся на него дед.
Степка вдруг вскочил на ноги и, поддернув штаны, будто он с мальчишками драться собрался, крикнул деду:
— Не лезь. Отстань!
Первый раз внук так отвечал деду. Никогда этого раньше с ним не было.
Дед поднял ложку над головой и уперся в Степку глазами, будто два шила в него вонзил.
— Цыц, демоненок! — загремел он. — Это еще что за мода деду грубиянить?! С матери фасон взял!
И, размахнувшись, треснул его ложкой по лбу.
А Степка и без того на ногах еле держится, ослаб от голода. Он качнулся и стукнулся затылком об стенку.
Васена шагнула к отцу, вырвала у него из рук ложку. Да с такой силой, что деревянная ложка раскололась у нее в ладони. Она посмотрела на куски и молча швырнула их в угол.
Старик Засорин зачем-то посмотрел в угол, куда упали обломки, и перевел глаза на дочь. На шее у него надулись жилы. Он тяжело засопел, помотал головой и грохнул кулаком по столу. Деревянная чашка опрокинулась набок, и похлебка разлилась по полу.