— Это как же понимать надо? А? — прохрипел дед и медленно стал закатывать корявыми пальцами рукава рубахи.
Васена не плюнула, не хлопнула дверью, как она делала обычно, когда отец начинал браниться и драться. Она стояла на месте и в упор глядела на отца.
— Чего выпятилась? Ну? Тебя спрашиваю! — закричал старик. Голос его дрожал и обрывался от гнева.
Васена, все так же не сводя глаз с отца, пошла на него грудью вперед.
— Ну, бей. Ну, ну…
— А, так ты эдак-то с отцом…
Дед выбрался из-за стола и шагнул к дочери.
Тут Степка не выдержал. Он подпрыгнул, обхватил руками дедов кулак, повис на нем и заревел:
— Не бей мамку, не трогай ее, дедушка, мы в тюгулевке запертые сидели.
— В тюгулевке? Как в тюгулевке?
Дед сразу отпрянул от Васены, даже кулаки забыл разжать. Он покрутился без толку по горнице, плюхнулся на лавку, оглядел дочь, внука, свой коричневый кулак со вздутыми жилами и снова повторил:
— Значит, в тюгулевке…
Дед знал: зря про такое не болтают. Хотел что-то спросить и не спросил. Губы у него задрожали.
Васена тряхнула лоскутьями разорванной кофты:
— На, любуйся!
А у него уже ни гнева, ни кулаков. Обвис сразу, ссутулился.
— Ох, господи, да как же вы в участок-то угодили? Ох, да говори же, Васена, не томи!..
Первый раз Степка видел, чтобы дед его, вояка, так разохался. За сердце взяло Степку. Ведь дед с турками воевал, пуль не боялся!
И Васене, должно быть, жаль стало отца. Хотела она подойти к нему со своим горем, шагнула было к лавке, да раздумала.
— Как угодили? Как другие угождают, так и мы. Не святым духом. Будочник забрал. За Рахимку, Бабаева малайку…
И заплакала. Степка глянул на мать, а она вдруг прикрыла лицо ладонями и, вздрагивая всем телом, забормотала:
— За Рахимку вступилась… И на вот… Протокол — на двадцать дней… За что?.. За что?..
Васена ревет, Степка ревет. А дед совсем растерялся. То на внука взглянет, то на дочку.
— Васенушка, Степаша… Да как же так? Да что же это такое? Я… я… я к полицмейстеру… До самого губернатора дойду. Никакого полного права… У меня нашивка! Я кровь проливал!
И, будто собираясь сейчас же идти к губернатору, дед трясущимися пальцами, похожими на черные сучки, стал застегивать ворот рубахи.
Васена вытерла рукавом слезы.
— Не ходи никуда, не ходи, старый. Сиди со своей нашивкой. Нет правды. Нет на них, собак, управы.
— Как так нет управы? Пойду, сейчас пойду. Сей минут пойду, четвертака не пожалею, бумагу подам.
Степка перестал плакать. С голода его вдруг замутило, затошнило.
— Мам, есть хочется, ужинать давай.
Васена метнулась к печке, вытащила ухватом чугунок с похлебкой, поставила чугунок на стол, сунула хлеб, а сама ушла в темную горницу и там, не раздеваясь, повалилась на сундук.
Дед вышел в сенные двери, потоптался на крыльце, потом махнул рукой и вернулся в горницу.
Раздумал к губернатору идти.
Степка жадно хлебал холодное, простывшее варево, заедая его хлебом. И, только когда хлеба остался всего маленький кусочек, у него перестало сосать под ложечкой и сейчас же начали слипаться глаза.
Степка положил на лавку плоский засаленный тюфячок и лег. Спать хочется, веки слипаются, а сон не берет. Не бывало с ним такого. Только голову до подушки — и спит. А нынче сна нет. Не даром достался Степке этот денек.
Ворочается на лавке Степка. Только начнет заводить глаза, а тут Минеич с ключами, протоколист Рамеев с пером за ухом, пристав с хлыстом — будто ходят возле самой лавки. Раздерет Степка слипшиеся веки — никого. Только дед скрипит половицами.
Заложив узловатые руки за спину, дед шагает из угла в угол и бормочет про себя:
— Не имеют полного права… Как же так? В законе этого нет… Двадцать пять лет… Двум царям… Верой-правдой… Престолу-отечеству… Ах, боже ж ты мой…
Большая черная тень, переломившись на потолке, ходит за дедом, передразнивает его — качает головой, разводит руками.
Вот дед подошел к часам, поднял руку к цепочке. И тень тоже подняла руку, подтянула гирьку через весь потолок и опять зашагала.
Ходил, ходил дед по горнице — устал, должно быть. Остановился возле иконы, затеплил лампадку. Красное пламя тонким жалом потянулось к потолку, сноп лучиков ткнулся в Степкины глаза.
Дед подошел к матери, осторожно потряс ее за плечо.
— Васен, Васенушка, не круши сердце. Поди-ка помолись.
— Отстань, — сказала, как отрезала, Васена и стряхнула с плеча руку деда.
Вздыхая и кашляя, дед сам стал молиться на ночь. Стуча сухими коленями, он тяжело припадал к полу, охая, поднимался и долго стоял перед иконой, закинув назад голову с прилипшими ко лбу тремя пальцами.