За табуретом кто-то осторожно зашуршал. Степка, не оглядываясь, догадался: Суслик это ползет. А Суслик уже под табурет заполз и за ногу дергает Степку:
— Степ, Степ!
— Ну, что?
— Ты знаешь, Степ? Знаешь? Завтра бунт.
Степка помолчал. Вот Суслик уже что-то знает, а он нет. И сказал нехотя:
— Знаю.
— Тебе дед сказал? Да? А что он тебе сказал?
— Буркнул давеча про бунт, а толком ничего не сказал.
— А я все до ниточки знаю. Мамка мне все рассказала. Завтра всё бить будут, ломать, жечь. Во, Степка!
— А кого бить? Жечь-то кого?
— Ну, известно кого. Кого надо… Стой… Митюня заговорил. Никак про это…
Степка навострил уши.
Митюня сидел посреди завалинки, головою выше всех, опасливо озирался по сторонам и тихо говорил:
— …Там так и сказано: всех бар… под корень. И которые с кокардами, тоже… Назначено на завтра…
Он хотел еще что-то сказать, но тут Матреша дернула его за рукав:
— Обожди!
Бондарь опасливо кашлянул и подался глубоко в черноту.
Почему обожди? Чего они испугались? Степка прислушался… Чьи-то шаги. Кто-то скрипит сапогами, к завалинке идет.
Суслик высунулся из-под табуретки.
— Вахрушка это! Его сапоги. Недавно покупал.
И верно — он. Несет его нелегкая. С хохмутом откуда-то прется. Хоть бы мимо пронесло. Нет, остановился, бес. Поздоровался. Вынул из кармана кисет с табаком…
На поклон кучера завалинка едва ответила. Но разговора с ним никто не затевает. Все молчат.
Степка потянул деда за ногу, а сам приложил палец к губам: дескать, и ты не разговаривай.
Дед наклонился к Степке и тоже палец к губам приложил: дескать, понял, молчок-старичок.
И вдруг среди тишины спросил Вахрушку:
— Откуда хомут несешь?
Кучер закурил трубку, надымил полно вокруг себя и нехотя ответил:
— Из города. От шорника.
— Чинил или новый заказывал?
— Новый.
— На лошадь-то на какую?
— На иноходца, на вороного.
Суслик заелозил под табуреткой:
— Ну зачем он… Шугнул бы лучше Вахрушку.
А Степка помалкивает. Знает: не нужен деду ни хомут, ни лошадь. Если заговорил, — значит, у него на уме что-то другое есть.
И верно. Дед выждал, пока Вахрушка выкурил трубку, и опять к нему с разговором:
— А не слыхали ли вы, Вахромей, не знаю, как вас по батюшке величать, не слыхали ли вы от господ от ваших про комету? Не являлась ли где?
Тут вся завалинка разом зашумела, заговорила:
— Да, да. Вот именно — не являлась ли где?
И Мамбет спросил:
— И манная — где яво влялся?
Вахрушка обвел глазами завалинку и скосил глаза на деда.
— Затейливый вы мужик!
Помолчал немного, потом сказал с важностью:
— Ну, слыхал. Известно это барину — являлась.
— С хвостом?
— С хвостом.
— Хвост в пупырах?
— В пупырах.
— И к чему же, ваш барин говорит, предвидение это?
— К чему, к чему! Ясно каждому: к войне. Царь на царя попрет.
Степка запрокинул голову на деда: правда царь на царя попрет? Ватажницы тоже уставились на деда. И старики с завалинки — уши к деду: не брешет ли чего зря кучер господский? Все ждут, что скажет дед.
А дед правда затейливый: видит, все смотрят на него, и нарочно тянет, не торопится, о другом заговаривает.
— С вечера, — говорит, — свежевато было, а сейчас опять теплынь разлилась. Погода, должно быть, завтра будет. — И вдруг весь повернулся на табуретке к Вахрушке и выпалил: — Не смыслят твои господа в кометах ни пса. У которой кометы хвост в пупырах, та — к мору человечьему. А к войне у кометы — никаких хвостов! Понял? Ну и нечего тебе здесь торчать. Проваливай.
Степка даже рот разинул. Вот так дед! Разом смахнул спесь с Вахрушки!
А ватажницы — те даже с бревен повскакали. Машут на Вахрушку руками.
— Поди прочь! Сам ты в пупырах!
И другие бабы тоже накинулись на кучера:
— Отчаливай от нашей пристани. Гужеед!
И Мамбет на него:
— Хади дальше, знаком будишь, пупыр-мупыр!
Вахрушка туда-сюда, видит, все на него. Плюнул со злости.
— Чернонародье, необразованность! Тьфу на вас!
Надел хомут на шею и пошел.
Дед поглядел вслед кучеру и сказал Митюне: