Степка поднял глаза на деда. Сидит сгорбившись. Старый. Смотрит на него вылинявшими синими глазами. Забытая трубка потухла в большой узловатой руке. Вот умрет он, и никогда, никогда уж его больше не будет… И жалко вдруг Степке стало деда — так и распирает жалость.
— Дедушка! — голос у Степки сорвался, в глазах дрогнули слезы. — Дедушка, я тебя прошу, я тебя очень прошу, не хочу в бондаря, я токарем хочу…
— Да какие у нас, ко псу, токаря? — заворчал дед. — Видел ты хоть одного?
— Видел! Сколько раз видел! На затоне они машины делают. И я хочу, как они..
Степка вдруг замолк.
С шестка попадали на пол чашки-ложки.
Дед поднялся с лавки.
— Вбил себе в башку: «токарем, токарем!» Пойдешь в бондаря — и весь сказ.
Глаза у Степки разом высохли.
— Сдохну — не пойду! — он вскочил с лавки, будто драться собрался с дедом. — Сам делай бочки-обручи!
Степка стоял против деда, глядел ему прямо в лицо и что-то еще хотел сказать, да слов не нашел.
— Вот тебе и все! — выпалил он на всю горницу. И, хлопнув дверью, выбежал в сени.
С этой минуты понял дед: кончено. Вышел из повиновения внук, не переупрямить его. Быть Степке токарем.
Глава XVI. Облупа
Из дому вышли рано. Этим утром Васена раньше всех в слободке поднялась. В других домах еще и ставни не отпирали, а у Засориных уже кипел на столе самовар.
Важный день нынче у них. Старый Засорин повел внука на Облупу в токаря определять.
Васена проводила их до угла. Там она остановилась, поправила на Степке рубаху, пригладила ему волосы. Хотела что-то сказать, но не сказала и, рывком надернув на лоб платок, повернулась к дому.
Дед со Степкой пошли дальше. Дед всю дорогу молчал, хмурился на Степку. Даже где она, Облупа, не сказал. И Степка не спрашивал: сердится — и не надо.
День выдался ветреный, сырой. Ветер крутил по земле опавший лист. От туч отрывались грязные клочья и низко проносились над землей.
Прошли порядком. В стороне остался вонючий салотопенный завод, где тюлений жир топят. Уже все знакомые улицы миновали. Начались незнакомые. Ну что это за улицы? Ни песку, ни деревьев, ни завалинок. На одной — какие-то шесты торчат, и на шестах позвякивают жестяные банки: должно быть, жестяники здесь работают. На другой — бычьи рога и кости валяются: верно, из них здесь что-нибудь делают. Степка тихонько, про себя, читал названия улиц на дощечках: Костомольная, Плешивая, Жаркая, Замазученная, Механическая. Где же она, Облупа? Неужели еще дальше?
Вот уже и Механическую миновали.
Но вдруг дед остановился и за плечо подтащил Степку к углу, под самую дощечку.
— Ну-ка, возьми глаза в руки, прочти, как эта улица называется?
— Да не сюда нам. Механическая это, — сказал Степка.
— А вот как раз и сюда.
И дед свернул за угол.
Степка остановился: «И чего он путает, этот дед?»
— Да куда же ты? — крикнул он ему в спину. — Говорю же, не Облупа это вовсе! Механическая это.
— Ладно, иди, «Механическая»! — заворчал, не оборачиваясь, дед. — Кому Механическая, а кому — Облупа. Хозяева здесь добры очень к работникам, вот ее и перекрестили Облупой.
Степка шел позади деда и глядел по сторонам. Повсюду бараки настроены. От улицы отгорожены они заборами из толстых плах. За стенами стучит, гремит. Земля на улице черная, изъеденная гарью и шлаком. Ни травинки на ней… Угрюмая улица.
Дед остановился у барака повыше и поновее других, приладил очки на нос и стал читать вывеску на воротах из нового теса:
— «Механическое, кузнечное и медно-литейное заведение вдовы Облаевой с сыном. Прием заказов и ремонта». Здесь, — сказал он. И, аккуратно сложив очки в футляр, постучался в тесовую калитку, захватанную черными пятернями.
— Эй, кто там крещеный? Отворись!
На дворе, гремя цепью, заворчала собака. Калитка приоткрылась, и в щель просунулось измятое сном лицо сторожа.
— Кто такие? Чьи? — спросил он, держа руку на щеколде.
Дед протиснул голову в щель и торопливо заговорил: