Он остановился.
Сколько лет прошло, а эта сцена не выветрилась из памяти: февраль, бензиновые горелки, остывая, постреливают чуть в стороне от ямы, мерзлая земля на кладбище за поселком «Овечий ключ», незнакомые мужчины с каменными лицами, по обычаю пришедшие проводить, возможно, даже и незнакомого человека в последний путь. Так положено, когда умирает один, его провожают все кто может прийти. Мулла, степенный, уже не молодой, с маленькой книжицей, обшитой кожей, читающий то, что положено читать над могилой и усопшим. Совсем усохшее за шесть месяцев болезни тело завернуто в белый саван и накрыто зеленым покрывалом. Пятьдесят девять лет, совсем не возраст.
Саван опускают в промерзшую яму, на улице морозно, но солнечно. Дядя, вдруг постаревший, стоит рядом и глядит куда-то сквозь, по его щеке ползет слеза, скупая, мужская слеза. Шурину не положено плакать на похоронах зятя, это не прилично, но он плачет. Ему все равно, они были друзьями. Оба шофера, встречаясь воскресными вечерами, курили болгарские «Опал» или советские «Космос», стряхивая пепел в стеклянную желто-зеленого стекла пепельницу и играли в шахматы до самого утра. Первые комья земли полетели в могилу…
Глаза вдруг стало заволакивать чем-то жгучим. От ветра, наверно. От ветра. Басмач протер глаза ладонью, поправил висящий на плече огрызок винтовки и пошел дальше.
Достоверно, откуда произошло такое название «Бабкина мельница» для поселка городского типа, Басмач не знал и сейчас. Хотя узнать шибко и не старался. Говорили, что когда-то, во времена, когда каменными домами и близко не пахло, некая престарелая женщина держала тут самую настоящую ветряную мельницу. А может и с водяным колесом, кто знает. Тут же река Ульба протекает, вполне можно и водой муку молоть. А в поселке жили родственники мамы: брат с семьей, и отец. Дядя и дед значит, для совсем юного еще Басмача, бывшего тогда совсем не басмачом.
С реки, как и в детстве, несло тиной и каким-то неуловимо речным запахом, что бывает от текущей пресной воды. Стоячие озера пахнут явно иначе. Басмач остановился перед странным знаком: из шара с расходящимися радиально линиями торчала стрела. Вся композиция напоминала мишень с воткнутым в самое «яблочко» арбалетным болтом с коротким оперением. Со времен детства здесь ничего не изменилось, каждого кто входит или въезжает на коротенький мостик через Ульбу, как и раньше, встречает это непонятное бронзовое чудо.
Мост, короткий и широкий, по две полосы в каждую сторону, выглядел не в пример хлипче, чем раньше. Два десятка лет, ядерный катаклизм, и кислотные дожди постарались – местами, сквозь вспученное асфальтовое полотно проглядывали куски закрученной штопором арматуры, будто кто специально рвал сталь, как нитки, и зияли не хилые такие дыры. Басмач шел по самому краю, по пешеходной дорожке, чудом как сохранившейся, держась за бетонный, изъеденный оспинами, словно сыр, парапет. А внизу, под мостом… сухо. Воды не оказалось, даже чтобы ноги намочить. Только булыжник, песчаные языки, с островками пожелтевших уже зарослей, где метёлки камыша перемешивались с коричневыми «сигарами» рогоза. Когда-то, будучи подростком, он ловил здесь чебаков и ершей. Когда попадался окунь, так вообще праздник наступал, но это случалось редко.
Как гласила старая охотничья мудрость: где камыш – там кабаны. Ну, а поблизости от кабанов всегда бродит тигр. Хотя, откуда тут взяться полосатой кошке? Не водились они здесь отродясь. Дикие или одичавшие свиньи вполне могли забрести, это да. Но амба навряд ли. Ирбис? Этот может. Хотя не горы здесь совсем и не леса. Когда Басмач прогулочным шагом добрел почти до конца моста, ветер принес звонкий лай и истошный визг. Хрюшки где-то тут все же были, равно как и собаки. Что чего хуже, еще вопрос.
Слева от моста уютно расположилась барахолка. Закатанная в асфальт площадка родом из девяностых. Когда-то, здесь можно было купить все, от палки шашлыка до скажем мотоцикла или ружья, а может чего и поинтереснее. М-да. Сейчас же между коробками ржавых контейнеров, куч непонятных железок, кустов и утонувших в грязи фур, три поджарые собаченции с залихватским лаем гоняли вполне себе крупного, черно-розового подсвинка. Свин визжал и задавал стрекача, с ходу рассекая лужи. Собаки же гоняли его как будто из чисто спортивного интереса. Петляя, закладывая чуть не виражи, но только по территории бывшего рынка и не выпускали вовне. Басмачу вдруг подумалось, что кабанчик и псы вовсе не дикие, а совсем даже ручные, из чьего-то подворья. Ну не мог Усть-Каменогорск вымереть весь, сразу и бесповоротно. Не мог. Басмач в мертвый город не верил.