Держа хрюкающе-брехливую свору на виду, скорым шагом, направился прямо по дороге, мимо выгоревшей автозаправки и свернул в проулок. Улица Тимофеева, или переулок Астафьева? Да кто же теперь вспомнит названия, а с табличек на полуразрушенных домишках давно слезла краска, сами указатели прогнили насквозь. Запустение, упавшие заборы и бурьян, пробивающийся из чернеющих окон, вгоняли в смертную тоску. Пройти до заветного двора следовало совсем немного, от асфальтовой дороги по вечно раскисшей грунтовке, максимум метров двести. Вот только Басмач не понаслышке знал цену таким прогулкам и заброшенным домам. Там могло водиться всякое. И знатно изменившееся со времен Напасти зверье, стояло чуть ниже на ступеньке опасности по сравнению с изменившимися двуногими. Люди и раньше-то не шибко белыми да пушистыми были к себе подобным, а приобретя всякие дополнительные руки-клешни, третьи глаза где-то на заду и свихнувшись от заразы мозгами, так подавно. Каннибалы встречались с завидной регулярностью.
Да, и чего в том такого да эдакого? В двадцатом веке в лесах какой-нибудь Амазонки, племена людоедов существовали почти до самой Напасти. И не только в лесах, а вполне даже в городах. Не племена, скорее одиночки, но все же встречались. А теперь? Теперь таким гурманам прямо раздолье. Правда потенциальные жертвы сбились в поселки и городища, ощетинились сталью и крепостными валами, оскотинились до предела, убивая перехожих бродяг. Так просто человеченки уже не достать. Отвлекая от совсем ненужных мыслей, заскрипело железо.
Басмач встрепенулся, вскинул винтовку, прислушался. Тихо. Только ветерок легкий гуляет меж осколков в рассохшихся от времени и дождей рамах. Снова брямкнула жесть. Спутниковая тарелка, коричневая ото ржи, и потому не заметная на фоне такой же крыши, снова скрипнула. Снова заскрежетало. Ветер. Басмач приопустил СВТ и, с оглядкой, продолжил путь, обойдя целое дерево, не то клен, не то вяз, со стволом в обхват, проросшее прямо посреди улицы. Дерево успело умереть от старости и осадков. Часть корявых веток проломила крышу дома пососедству.
Из-за поворота показался двор, тот самый.
С покосившимися, прогнившими насквозь воротами. Когда-то, они были выкрашены в зеленый цвет, но от краски ничего не осталось, почти. Только несколько пятен. Врезанная в высоту воротины калитка с кольцом-ручкой, со страшным скрипом, но все же отворилась. Здесь, лет много назад, совсем еще мальчишкой, Басмач любил проводить время. Дед Усман, крепкий, высокий, в свои восемьдесят белозубый и с маленьким топориком на поясе. Всегда при топоре, этом удобном во всех смыслах инструменте, дедушка Усман ходил по стародавней крестьянской привычке. Он был человеком дела. Даже просто прогуливаясь по двору, заметив чуть вылезший из доски в крыльце или заборе гвоздь, тут же загонял его обухом топора. Деятельный был человек, что и говорить.
Когда-то, еще до депортации в сорок третьем, знатный коневод, и зажиточный крестьянин. Тракторист единственного в районе трактора, страхолюдной машины на стальных колесах, который завести-то было верхом смелости. Стоило чуть упустить заводной рычаг, и в лучшем случае перелом, в худшем вполне даже смерть. Первый советский трактор, что и говорить. После депортации, уже шахтер. Про награды дед Усман говорить не любил, их отобрали еще тогда, в сорок третьем. Враг народа не мог иметь награды.
Смешно коверкая русские слова, дед рассказывал тогда еще маленькому внуку про большую Войну, которую прозовут Напасть, Беда, Срань, по-разному. И война та станет последней. Он говорил, что сначала придет «меченый» царь, а после уже другой, получше. И будут жить люди сыто, не зная болезней и в достатке, но не долго. Придет Война. К ней следовало готовиться.
Деда в глаза называли странным, за глаза сумасшедшим. Сказать такое напрямую человеку с топором на поясе отваживался далеко не каждый. А у него, крепкого и статного, от природы и по крестьянской доле всю жизнь таскавшего на горбу мешки и камни, силы было хоть отбавляй. Выбить обидчику зубы, да раз плюнуть! За словом в карман не лез, впрочем, и на рожон тоже.
Усман учил всему тому нехитрому багажу знаний, который крестьянин, человек, живший на земле в единении с природой, должен был знать. Целебные травы, вытяжки из животных, выделка шкур, кузнечное дело. Городские же такого не знали. Вернее знали когда-то, но позабыли. Учил дед и стрелять.