«Вот закуют в цепи и сделают рабом. Будешь все оставшуюся и совсем не долгую жизнь батрачить», – Назар, морщась, потер ушибленную руку. Где-то в огненно-пляшущей темноте кряхтел старик, чем-то брякал, шаркал ногами. Слышно и не видно. Что же еще здесь не видно? Где он оказался? И, самое главное, что будет, вдруг и пожить не получится, даже батраком? Просто съедят и все. Назар поежился от мысли, что его могут пустить на мясо, как кроля или тоннельную крысу. В ребра кольнуло, так что глаза из орбит вылезли, не вдохнуть. Боль опоясала грудь, ковыряя кривым ножом где-то внутри. Потянуло к поясу и так же внезапно отпустило. Зато напомнил о себе кашель.
– Ничего, батыр, – шептал кто-то, – жаман потом будет, – голос хохотнул. Откашлявшись, Назар заозирался по сторонам. Он был не один. Позади оказалась еще одна клетка, вернее ряд прутьев отделял одну камеру от другой. И там сидел человек.
– Дулат, – представился сосед, просунув узкую ладонь между прутьев. – Мен Октябрьский.
– Назар, – он ответил на рукопожатие. – Октябрьский?
– Ие, – Дулат кивнул, приблизившись к клетке. – Сен не местный? Давно чужой орыс не встречал. – Назар разглядел, что сосед не сильно старше его самого. Смуглый, с раскосыми глазами, но такой же молодой.
– Орыс, сен. Я тебя не понимаю, – признался Назар.
– А, – махнул рукой Дулат. – Русский жаман знаю, и русский батыр давно не встречал. Наш аул все так говорят, как я. Даже орыс. Мен из-за моста, там большой дом, ЦУМ. Там живу. Октябрь ауданы, – парнишка почесал чернявую голову, подбирая слова. – Октябрьский район.
Про ЦУМ Назар слышал, Гена Степаныч рассказывал. Большая лавка, где можно все купить. Особенно то, что тебе не нужно. Зачем покупать то, что не нужно, учитель не объяснил, а Назар так и не переспросил.
– Что, пацанята, сдружились? – проскрипел старик, бесшумно подобравшийся к прутьям. – Это хорошо, это правильно. Дружба народов, хе-хе-хе. Сгинь чернявый, – увечный стукнул клюкой по клетке, – до тебя еще время придет. А ты… – старик уж как-то выразительно посмотрел Назару в лицо, – отправишься к судьбинушке-кровинушке скоро.
Из темного угла за спиной старика показались четверо с факелами.
– А! Пора! Кхе-кхе-кхе, – заперхал калечный, осклабившись всеми тремя гнилушками во рту. – Женишок. Везунчик, – тараторил старик, подковыляв куда-то к бочке.
– Подымайся, – пробасил один из вошедших: голый по пояс, краснолицый, вымазанный не то жиром, не то еще чем, с замысловатой, резной, украшенной бусами дубиной в руках. – Она ждет.
Назар попятился назад, вжался спиной в стену клетки. Умирать не хотелось, совсем. Рыкнув, он бросился на вошедших, метя кулаком тому самому, с дубиной, признав в нем главного. Но оставшиеся трое не спали. Короткая подсечка повалила Назара на грязный пол, он попытался встать, но руки до хруста завернули за спину. Назар лежа на полу взвыл от боли. Разукрашенный главарь присел рядом, бусы на дубинке сухо забренчали:
– Не противься, мальчик. Прими судьбу. Будь ей благодарен. Ты избран для великого дела.
Назар зло сверкнул глазами и в отблесках факелов разглядел бусы на дубинке: сухие косточки пальцев. Человеческие. Назар обмяк.
– То-то же, – довольно воскликнул главарь и встал. – Богиня и всематерь ждет. В твою честь, мальчик, будет церемония!
Чуть ослабив хватку, его подняли на руки. Пока Назара выносили прочь из душной тюрьмы, он слышал, как испуганно причитал в своей клетке Дулат. Мешая русские и казахские слова, все повторяя «каракурт». А сухой калечный старикашка перхал вслед, явно чем-то довольный.
Череда коридоров и лестниц, наконец, закончилась в большой и светлой комнате. Высокие, в рост человека окна пропускали внутрь много света. На стенах, коптя дымом, горели факелы. Но помещение не было пустым, нет. Здесь стояли люди и много. Полураздетые, с черными провалами ртов без единого целого зуба. Увечные, кривые на один бок, или с огрызком третьей руки, торчащим из бока. С гноящимися язвами на лоснящихся от жира и сажи тощих телах. Назар замер в ужасе, ожидая от этой пестрой толпы все что угодно. Хотел вырваться, но стражи держали крепко.
Женщины и мужчины тут же окружили, и принялись срывать с него одежду, пока он не остался в чем мать родила. А стоявший чуть на возвышении главарь с дубиной, украшенной ожерельем из пальцев, беспрестанно что-то говорил, и прославлял, его слова тут же подхватывала толпа. Назара тем временем намазали чем-то вонючим, разукрасили сажей и красками. Обрядили в рванину из перьев и звенящих пистолетных гильз. Назар оглядел себя и подумал, что смерть от клинка не такая уж и плохая перспектива, он чувствовал себя идиотом вдвойне. Эти странные люди, лучше бы его разорвали и съели.