Первым не выдержал Гром, вождь Белого Волка. Он был главным зачинщиком этой бури, и он собирался довести дело до конца.
— Итак, Железный Вождь, — начал он, и его голос был полон ядовитой вежливости. — Мы собрались, как ты и велел. Мы ждём твоего мудрого решения. Решения, которое определит судьбу нашего народа.
Он сделал паузу, обводя взглядом остальных вождей, ища и находя поддержку в их глазах.
— Народ орков всегда был силён своими традициями, — продолжил он, повышая голос. — И одна из главных традиций, это семья. Крепкая семья вождя всегда будет залогом процветания клана. Жена вождя, это не просто женщина, это мать будущих воинов, хранительница очага, символ мира и достатка!
Он ткнул пальцем в сторону Урсулы, которая даже не шелохнулась.
— А что мы видим здесь⁈ Воительницу, чьи руки знают только рукоять топора! Женщину, чьё тело покрыто шрамами, а не украшениями! Она принесёт в твой дом не уют, а запах крови! Она родит тебе не сыновей, а волчат, которые с младенчества будут грызть друг другу глотки! Она не хранительница очага, она пожар, который спалит всё дотла! Мы не можем доверить наше будущее той, кто сама является воплощением войны!
Гром не стал придумывать велосипед, бил по самым чувствительным струнам орочьей души. Я видел, как кивают другие вожди, как в их глазах загорается одобрение. Мои ночные аргументы были сильны, но они были для двоих. Здесь, на публике, логика отступала перед эмоциями и вековыми устоями. Я уже прикидывал, как буду отвечать, как буду ломать их доводы, когда Урсула сделала шаг вперёд.
— Ты закончил, старый волк? — её голос был тихим, почти ленивым, но в нём звенела такая угроза, что Гром осёкся на полуслове.
Она медленно обвела взглядом всех присутствующих вождей.
— Вы говорите о традициях, рядитесь в шкуры защитников очага. Вы, которые вчера готовы были продать своих дочерей, как скот на ярмарке, лишь бы получить место поближе к Железному Вождю. Вы, которые отсиживались на краю степи, пока мои воины и воины Железного Вождя умирали, отвоёвывая эту землю!
Её голос креп, наполняясь металлом.
— Вы говорите, я символ войны? Да! Я и есть война! Я, это каждый ваш сожжённый дом! Я, это каждая слеза ваших матерей! Я, это крик ваших детей, которых рвут на части твари тёмных! Я ваша боль, ваша ярость и ваша месть! И я не стыжусь этого, горжусь этим!
Она ударила себя кулаком в грудь, и звук получился глухим, как удар в барабан.
— Вы хотите жену, которая будет варить похлёбку? Я сварила для тёмных такую похлёбку из стали и огня, что они до сих пор икают! Вы хотите жену, которая родит сыновей? Каждый спасённый мной воин, каждый освобождённый из плена ребёнок — мои сыновья и дочери! Вы хотите жену, которая будет хранить очаг? Я отвоевала для вас самый главный очаг, Каменный Круг, пока вы грели свои задницы у костров!
Она сделала ещё один шаг, и теперь стояла прямо перед Громом, который инстинктивно вжал голову в плечи.
— Вы рассуждаете о моём праве. О праве быть женой вождя. Но кто вы такие, чтобы судить о моём праве⁈ Вы, которые прятались за чужими спинами? Право не дают. Право берут, силой!
И тут она сделала то, чего я, признаться, не ожидал. Резким движением она сорвала со своей руки тяжёлую кожаную перчатку с металлической накладкой и с силой бросила её на землю, прямо к ногам Грома. Перчатка, шлёпнувшись в грязь, заставила всех вздрогнуть.
— Я, Урсула, дочь клана Кровавого Клыка, по праву крови и стали, требую признать моё право стать женой Объединяющего Вождя! — её голос звенел, как натянутая тетива. — И я вызываю на поединок чести любого, кто считает, что я этого недостойна! Любого! Вождя, воина, мужчину или женщину! Выходите! Или заткнитесь навсегда!
Наступила мёртвая тишина, было слышно только, как трещит костёр и как капли дождя барабанят по кожаным навесам. Все смотрели на перчатку, лежащую в грязи. Это был вызов, брошенный не просто Грому. Это был вызов всей старой системе, всем их традициям и устоям. Она перевела спор из плоскости политики в ту единственную плоскость, которую орки понимали и уважали безоговорочно, в плоскость силы.
Я смотрел на неё и пытался понять её мотивы. Это была не просто вспышка ярости, только холодный, выверенный расчёт. Она понимала, что в словесной дуэли она проиграет этим старым интриганам. И выбрала поле боя, на котором ей не было равных. Она защищала своё право, утверждала его единственным доступным ей способом. И одновременно она снова давала мне выход. Теперь решение должен был принять не я. Решение должен был принять поединок. Она снимала с меня ответственность, принимая весь удар на себя. Была готова умереть, чтобы расчистить мне дорогу. И в этот момент я понял, что скрывалось за её вчерашним вопросом и её безумным танцем. Это была не просто страсть или желание. Это была преданность, абсолютная, фанатичная, доходящая до самопожертвования. И это было куда страшнее и куда ценнее обычной любви.