Когда последние очаги сопротивления были подавлены, и поле боя затихло, уступив место стонам раненых и карканью ворон, которые уже слетались на свой кровавый пир, на Каменный Круг опустилась странная, оглушающая тишина. А потом она взорвалась тысяч орочьих глоток. Это был рёв триумфа, первобытный, всепоглощающий, идущий из самых глубин их диких душ. Орки, вымазанные в своей и чужой крови, с безумным блеском в глазах, вскакивали на брустверы, на тела убитых врагов, на простреленных чудовищ и, потрясая в воздухе оружием, орали. Орали до хрипоты, до срывающихся связок, выплёскивая всё напряжение боя, ужас потерь, ярость и пьянящее чувство победы.
Новая орочья столица, их земля обетованная, которую они защищали с отчаянием обречённых, выстояла. Вечером начался пир, какой могут устроить только орки. На центральной площади, прямо среди ещё не убранных до конца трупов и обломков, зажгли огромные костры. На вертелах, сколоченных на скорую руку, жарились туши гигантских степных быков, которых пригнали из тыла. Брунгильда заранее привезла подземелий Кхарн-Дума, в честь победы, разумеется, сотни бочек с пивом и элем, для чего выделили целых три баржи, за что я долго и вдумчиво на неё смотрел. Ответ был чисто женский, чего я совершенно не ожидал от суровой любительницы стали, гномка невинно хлопала глазами, прикинувшись дурочкой. И началось…
Это было варварское, языческое действо на костях врагов. Орки пили прямо из бочек, черпая пиво шлемами, передавая их по кругу. Они ели огромное, сочащееся жиром и кровью мясо, отрывая его куски руками и запихивая в рот. Орали песни, хриплые, гортанные, без рифмы и склада, песни о битве, о героях, о крови и славе. Они плясали вокруг костров, и их тени, огромные и уродливые, метались по стенам бастионов, как духи древних воинов.
Я сидел чуть поодаль, на развалинах стены одного из фортов, и молча наблюдал за этим. Рядом со мной, прихлёбывая что-то из фляги, сидел Гром. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, расплылось в довольной улыбке.
— Хорошо гуляют, — пробасил он, кивнув в сторону площади. — Давно я не видел своих парней такими счастливыми. Ты дал им то, чего у них никогда не было, Железный Вождь. Дом! И они за него глотку любому перегрызут.
Я ничего не ответил, только молча кивнул, был измотан до предела. Тело гудело от усталости, каждый мускул болел, а в голове стоял непрерывный гул, как после контузии. Но сквозь эту усталость, сквозь тошнотворный запах смерти, который, казалось, въелся в самую кожу, я чувствовал… удовлетворение. Я выполнил свой долг перед орками, что поверили в меня. Перед Элизабет, которую я вытащил из петли. Перед самим собой, в конце концов.
— Слушай! — толкнул меня в бок Гром.
Один из орков, молодой, широкоплечий воин, вскочил на импровизированный стол и, перекрывая общий шум, зычно затянул новую песню. И я с удивлением узнал мотив. Это была та самая песня, которую я когда-то напел девчонкам спьяну, только слова были немного другие.
Я поперхнулся элем, который мне всучил один из подбежавших орков. Таргариены… мать их. Моя дурацкая пьяная шутка, мой постмодернистский прикол из другого мира, превратился здесь в боевой гимн. Они взяли мою культуру, мои мемы, и перековали их в своём первобытном горниле, превратив в нечто новое, но уже своё. Это было так абсурдно, так нелепо и в то же время… так правильно. Я принёс им не только технологии, но и новые мифы.
Я посмотрел на танки, три стальных монстра стояли чуть поодаль, и герцогские гвардейцы, смешавшись с орками и гномами, с благоговеньем разглядывали их, трогали броню, заглядывали в стволы пушек. Мои орки уже дали им свои имена: «Крушитель», «Молот» и «Громобой». Для них это были тотемы, идолы новой веры. Веры в сталь, пар и порох.
И в этот момент, глядя на это безумное, варварское, но такое живое и настоящее празднование, я понял ещё одну вещь. Я выполнил свой долг, но это был лишь первый шаг. Я спас их, но теперь я за них в ответе за всех…
Я допил свой эль, встал и, пошатываясь от усталости, побрёл в свою палатку. Пир был в самом разгаре, но мне было не до веселья. Завтра наступит утро, когда придётся подсчитывать потери, хоронить мёртвых, лечить раненых и готовиться к новой битве.
Утро после пира было… слишком тихим. Оглушающая тишина, которая наступает после долгого, изматывающего шума, давила на уши. Я проснулся в свой палатке на неудобной походной койке, голова гудела, как паровой котёл на пределе давления. Спал я от силы часа три, но это был тяжёлый сон без сновидений, больше похожий на временное отключение сознания.