Стерпится-слюбится
Ефросинья прожила достойную жизнь, жаловаться ей было не на что. Всю жизнь в родном селе учительницей проработала. Вышла на пенсию только после перелома шейки бедра - год двигаться не могла. Не до учительства тут. Здравствуй, период дожития.
Беда не приходит одна: утром 1 сентября ,по обычаю, вот уж 50 лет как, встала рано. Нарядилась, деревянными бигуди серебристые жиденькие локоны накрутила. После школы кто-нибудь из бывших учеников да заглянет. С каждым годом все реже. Но Ефросинья ждала. Леонид, муж разлюбезный, радио Маяк включал в 6 утра. А Ефросинья гимн в то утро не услышала. Не услышала она позже не гимн, не детский смех, не мужа голос и пение птиц по весне.
- Ленечка, а что радио неужели сломалось?
⠀Ленечка что -то ответил из кухни, он всегда отвечал. А может и не успел. Затих. Тихо так умер. Нашла его Ефросинья с газетой в сухопарой руке, повисшеей плетью. Сидел, понурив голову, на раскляченном протертом кресле. Слеза по шагреневой щеке скатилась. И упала в ладонь. Вдовы Ефросиньи. Голос мужа отозвался в памяти. Зычным окриком:
- Фроська, люблю тебя до смерти! До последней капли жизни! - в охапку жену молодую, грудастую, в одной сатиновой сорочке да на сеновал. Потом грудь болела от его ручищ, всю намнет, нацелует, а после на работы в поле. На комбайн.
Фроська городская, вбалмошная, и статью удалась, и лицом бог не обидел. А ум, говорила её мать - дело наживное, для бабы главное - фигура. И удачно замуж выйти. Вот и училась в Педагогическом через пень колоду Ефросинья.
Ей бы замуж. Женихов хоть отбавляй. Только имени стыдилась своего проллетарского. И Риной представлялась, как Артистка Рина Зелёная. За непосещаемость чуть не исключили, если б не влюблённый Декан, преподаватель русского и литературы. А какие стихи писал:
И шестикрылый серафим
Вдруг пролетел над Ефросиньей
Ее судьба была б счастливей
Когда б заметила меня...".
Ветренную стрекозу Рину не отчислили, с условием. По распределению поедет преподавать в далёкое таежное село.
Где в годы юности и с медведем возле своего дома нравственные беседы доводилось вести. А то и с половником за рыжей воровкой кур гоняться. Да политинформацию с местными сплетницами проводить. Может и сбежала бы Ефросинья от тягот деревенскогой жизни, если б не Ленька. Любая за него б замуж - без раздумий. Но не Фрося. Бровью не повела. Бедром от ворот поворот крутанула. Только гордо кудрявой копной махнет цвета листа кленового сиропа, и прочь. Не глядя. Жених нашёлся. Хоть и косая сажень в плечах, и ростом не мухомор. Колхозник - никакой перспективы. Да и девчата местные все судачили, мол, пол-деревни обрюхатил, теперь за городскую взялся. Два года Фроська хвостом вертела. Ленька упертый, все ходил следом. А в постель улеглась с фольклористом. Сказы и легенды здешнего края очень его интересовали. Книгу он писал о забытых этносах. В городе жил. Мечтал явить миру свой труд бесценный, прославиться, и уехать во Францию. Заслушивалась Фрося после жарких ночей легендами галльскими, шансоном парижским, да историей тамошней. А увёз историк - фольклорист не её, а фотокарточку. Подписанную : "От Рины с любовью. Верхние Ямки. 1965". А 3 месяца спустя пригляделась повнимательнее Стрекоза к Леньке. Да и вышла замуж. Отговаривали её местные бабульки, норовистый, весь в отца. Татарина. Не будет жизни. А Фроьке не до размышлений, когда пузо на нос лезет. Ленька чернявый, а дочка родилась вся в мамашку. Рыжая. Не подкопаться. Записали переношенную здоровенную Катю недоношенной. За аттестат с красной корочкой. Непутевому внуку главврача Роддома.
Стерпится-слюбится, когда-то говаривала бабушка Ефросинья, в честь которой и назвали Рину. Так и случилось.Носил любимую жену Леонид на руках, в театр в город возил на премьеры, а в отпуск - на моря. Богатырское тело мужику природа подарила, а сердце - слабое. Разбил инсульт в возрасте Христа. Оклемался. Дочь поднимать надо. Да и о мальчугане, наследнике, мечтал татарский сын. Да навалилась бессилие. Глаза хотели жену, а в чреслах мощи нет. Поколачивать стал Фроську свою. Приложит кулаком иной раз так от ревности жгучей, что та неделю не вставала. А потом в раскаянии молится на коврике.
А на ночь глядя - на коленях перед иконами. Прощения у Бога просил. "Мусульман недоделанный"- бурчала Фрося, без слез, без упрёков. Почему терпела? Не ушла? В деревне живёшь: не пожалуешься, да и что люди скажут. И куда с дитем, по миру разве что. Не привыкшая Фрося была за себя ответ держать. Не нажила ума к тому времени. А терпения бабского - хоть отбавляй. Да и жалела мужа Ефросинься, и нет-нет, совесть ехидно ворчала: если б не он- посмешищем для людей стала бы. Дрались - мирились.