Подросла Катюша, генами историка - этнолога одарил Всевышний и разумом наградил. Не место - в деревне умнице и красавице, решила мать. Чирканула адресок отца, парижского преподавателя, и отправила дочь покорять заграницу. Если б знала, что увидит Катеньку только на похоронах мужа, легла б у порога. Замертво. Только через хладный труп пришлось бы отпустить.
Глухая, охромевшая, натянутая как струна старой гитары, с ниточкой губ, теряющейся во впалых щеках, стояла она на кладбище. Под проливным дождём. Что-то отвечала невпопад соседям, дочери. Глухая Серафима , как бросила горсть земли на деревянный гроб мужа, так ещё и онемела. Дочь купила в городе матери квартиру. Фрося согласилась безвольно, лишь бы не дом престарелых. Справится. Недолго осталось, какая разница , где помирать. Дочь в свои Франции уедет. Горевать - куковать в четырёх стенах недолго. После сороковины увез грузовик пожитки. Городская вернулась.
Помирала Баба Фрося месяца два. Да не померла. Обзавелась живностью, что её до язв сжирала. Высохла как вобла, гнила и воняла. Но не вставала. А смерть все не шла.
***
У домушников своя почтовая служба. Вести, кто где помер или уехал надолго, быстрее чем до соседей и участкового доходят. Второй этаж, старые деревянные рамы. Всего делов-то для опытного форточника на 5 минут. Он залез в квартиру, и тут же пожалел. Клопы ковром на полу кишели. Свет не включить. Фонарём посветил. Затхлый запах вперемжку с вонью испражнений, на кровати в гостиной жёлтый труп. Перекрестился вор, огляделся, порылся в серванте. Кроме сберкнижки и золотых сережек с рубинами с ноготь - ничего.
- Да, бабуля, зачем жила, ни хрена не нажила.
Выдернул из розетки плазму, сунул серьги в карман и направился к двери.
- Лёня? Ты пришёл за мной? Слава тебе Господи!
Загробный голос приковал ботинки, которыми ещё полгода назад зону топтал, к паркету. "Ведьма! Откуда она знает моё имя?". Телевизор плюхнулся, брякнув запчастями, на пол. Не удержал Ленька добычу в липких руках. Рванул к двери. А бабкин труп сполз с кровати и за ним. Воришка - неудачник дверь на себя, тьфу ты, закрыта. Замок крутанул. Руки не слушаются.
- Куда же ты, Ленечка? Возьми меня с собой! Ключи я спрятала, замок хитрый, чтоб никто чужой не зашёл. А ты знаешь, где я ключи всегда прятала, - скрипела старая карга. Ленька нащупал включатель. Бабка в язвах коцала по полу длинными желтыми ногтями на босых почерневших ногах.
Домушник перекрестился.
- Где ключи?
Глухая Фрося что-то лепетала и всхлипывала. Вдруг застыла.
- Ты не Ленечка! Где мой Ленечка? - и упала навзничь.
"Сдохла"? - сам у себя спросил Леонид. Светанул фонарём на кухню. " А мебель то хорошая и ремонт. Может закрою трупешник на лоджии, и перекантуюсь денек-другой. На кухне клопов нет, кину пару шмоток на пол. Всяк не на улице".
Крестясь, матерясь и сплевывая дотащил до лоджии старуху. Сам замерзший, голодный, еле передвигался. Закрыл бабку на балконе, прикрыв куском линолеума, что стоял там же в рулоне. Перекрестился. И закрылся в кухне. В холодильнике обнаружил полбутылки рябиновой настойки. Приговорил тут же. Разморило от усталости и голода. Заснул на полу, подложив под голову фуфайку.
Снится ему сон. До чего ж забавный. Он в деревне. Кругом поле пшеничное без конца и края, волнуется нива. Колосья гнутся спелые колосья на ветру, золотятся. И так сладко в носу от хлебного запаха. Едет Ленька на комбайне, а рядом мужик здоровенный, подмигивает, по плечу хлопает, голос грозный, перекрикивает грохочущий двигатель :
- Ты Фроську мою не забижай. Не бросай. А то заберу тебя с собой. В эту же зиму.
Весь в поту открыл глаза Ленька. Огляделся. Никого. Вытер лоб рукавом рубашки. Открыл кран, сделал, захлебываясь, несколько больших глотков холодной воды. И вдруг услышал, как стекло дребезжит. И писк.
- Холодно мне. Неужели пришла ты смерть моя. Да что ж так хооолодно?
- Твою ж мать, чуть не заморозил ведьму. Живучая тварь.
Рванул к лоджии, вытащил старуху. С минуту размышлял. Включил воду в ванной комнате, когда набралось до половины, загрузил бабу Фросю, в чем была, в живительное тепло. Всю ночь рубил диван, сервант, стол и кресла в гостиной. Таскал на помойку останки. Выбросил все вещи, кишащие клопами. Как открылся промтоварный, сбегал, стащил три аэрозоля карбофоса. По пути из супермаркета прихватил пряников, чая пачку. Закрыл дверь в комнату. Напоил бабку чифиром бергамотовым, переодел её в шубу, что на балконе хранилась. Смотрит на старуху, а та ожила. Щёчки порозовели. Жалко стало, рубцом по сердцу, одинокому, помотавшемууся по детдомам, не видавшему материнской ласке, 40-летнему воришке, бабку.
- Ленечка, а давай вернёмся в деревню?
***
- Гля, Фроська вернулась. Да не одна. С хахалем, - ржали соседки. - Надолго ли?- тычут пальцами.
- Ма, народ интересуется, - попытался объяснить Леонид жестами.
- Сын мой, сын нашёлся. Ленечка, - крикнула, гордая, баба Фрося любопытным. Домой вернулись. Навсегда.