Только-только впереди появляются сторожевые башни больницы, как на дороге возникает очередной контрольный пункт. Снова лордеры. Мы опять застреваем в очереди между грузовиком и автобусом, и перед моими глазами мелькают картины из сна: свист, вспышка, взрыв. Глаза бегают по сторонам, но не находят ничего подозрительного. Лордеры проверяют каждую машину, и мы дюйм за дюймом продвигаемся вперед. Но потом, как и на автостраде, нас пропускают без досмотра, просто машут – проезжайте. На этот раз я замечаю, что лордеры, увидев маму, касаются правой рукой левого плеча, а потом протягивают вперед ладони.
– Почему нас не останавливают, как других? – спрашиваю я.
– Иногда быть дочерью моего отца имеет свои плюсы, – говорит мама, и я вспоминаю Уэма, человека, разгромившего банды, тридцать лет назад терроризировавшие страну.
– Что ты имеешь в виду?
– Почему ты задаешь так много вопросов? – бросает она. Потом вздыхает. – Извини, Кайла. Поговорим об этом как-нибудь в другой раз, ладно?
– Почему во сне ты играешь в прятки? – Доктор Лизандер откидывается на спинку и складывает руки на груди. Смотрит и ждет.
Я уже решила, что должна дать ей что-то настоящее, что-то значимое. Я никогда не рассказывала ей о береге, страхе, бегстве: в различных формах это все повторяющийся сон, появившийся тогда же, когда я впервые осознала, что нахожусь в больнице.
И дело даже не в том, что доктор отлично разбирается в мимике, непроизвольных жестах, движении глаз, моргании, то есть во всем том, что можно наблюдать и интерпретировать. Все еще проще, когда у меня на запястье «Лево», прибор, осуществляющий мониторинг моих эмоций. Ей достаточно просканировать его, чтобы понять, говорю ли я правду или лгу. Впрочем, доктор Лизандер уверена, что обращаться к помощи каких-то штучек ей совсем ни к чему. И, надо признать, ее уверенность оправданна.
И все же обман не исключен полностью, хотя это и нелегко. Я чувствую себя иллюзионистом, задача которого состоит в том, чтобы отвлечь ее внимание от того самого объекта, который она намерена исследовать. И при этом не выдать себя.
– Можно спросить? – говорю я.
Доктор Лизандер откидывается на спинку стула. Она часто отвечает на вопросы – надо только осмелиться спросить. Но для начала все же лучше убедиться, что она в подходящем настроении.
Наклоняет голову вперед. Разрешение даровано.
– Почему вас так интересует эта игра в прятки? Сон же счастливый, я просто играю. В нем не случается ничего плохого.
– Что он означает?
– Не понимаю.
– Ты прячешься от других, и это твоя игра, понимаешь? Почему ты прячешься? Что ты прячешь?
О… Я на секунду задумываюсь. Неужели я прячу что-то? Вот уж не знала.
Уезжаем из больницы. Все почти так же, как и в тот день, когда я познакомилась со своей семьей. Поднимаемся по винтовому пандусу к воротам. У нас с Эми проверяют уровень «Лево». Охранники мельком осматривают машину и поднимают наконец шлагбаум. Ограда и сторожа остаются позади, и я облегченно вздыхаю. Сегодня весь больничный комплекс как будто давил на меня, выжимал из легких воздух. Как я прожила здесь так долго?
И охранники… Они ведь тоже лордеры. Живя за этими стенами, я принимала все как само собой разумеющееся: башни с пулеметами, зарешеченные окна, патрульных с собаками. Высокие заборы.
Для чего это? Чтобы не впускать или чтобы не выпускать?
Всю обратную дорогу из больницы я смотрю в окно. Мама за рулем и занята своими мыслями. Эми дуется – ее герой, доктор Лизандер, не нашла времени, чтобы поговорить с ней, и даже как будто не заметила.
Мы едем домой. А он мой? Я привыкаю к нему, чувствую себя комфортнее. Я больше не просыпаюсь по утрам, не зная, где нахожусь, и легко ориентируюсь в темноте. Прохождение через больничный пост охраны, за колючей проволокой и сторожевыми вышками вызывает клаустрофобию: хочется выпрыгнуть из машины и бежать, бежать из города в деревню. Подальше от этих улиц с вооруженными людьми, этих спешащих толп, этих автострад с блок-постами и черными фургонами.
По крайней мере, доктор Лизандер согласилась с сестрой Пенни и порекомендовала маме давать мне больше самостоятельности, позволять гулять одной. Чему мама не обрадовалась, так это высказанному доктором Лизандер желанию видеть меня не раз в две недели, а каждую неделю. Так что теперь нам придется проезжать этим маршрутом каждую субботу.
Мы уже почти дома, когда я вспоминаю кое-что. Почему мама звонила папе насчет того, что происходит на дороге? По радио об этом ничего не говорили, ни тогда, ни теперь.
Откуда же ему было знать?