Она выдержала паузу.
– Завтра у меня будет выходной. Договорились?
От радости я чуть не подпрыгнул.
– Во сколько?
– Давай часиков в двенадцать в нашем кафе! – и положила трубку, словно заранее знала, что я соглашусь на любое её предложение.
Потом решаю сделать ещё один звонок – в Кириши, чтобы окончательно поставить точку на старом бизнесе.
– Добрый день! Будьте любезны, Виктора Мироновича к телефону!
Голос секретарши директора завода был одновременно любезным и строгим:
– Простите, а кто его спрашивает?
– Это Генрих.
И голос сразу становится сладким, почти шоколадным:
– Здравствуйте, Генрих! Я вас сейчас соединю!
Виктор поднимает трубку:
– Привет! У меня сейчас собрание. У тебя что-то срочное?
– Да!
– Тогда подожди минутку!
И я живо представляю, как он переходит в смежную комнату для приватных переговоров.
– Слушаю!
– Ты в курсе, что у вас там серьёзная авария случилась недалеко от Ленинградского шоссе?
– Да, знаю! У нас об этом тут все трубят, там в машине целый арсенал оружия был! Из них никто не выжил!
– Виктор! Они ведь были по мою душу. Так что я выхожу из игры, и спасибо тебе за всё! Это становится слишком опасно! Контракт разорви, меня больше в той фирме нет!
Он быстро соображает.
– Открой другую!
– Спасибо тебе! Другой не будет, хватит!
– Решено! Я всё понял! Удачи! – и положил трубку, ему объяснять ничего не надо. Все точки поставлены.
Вся жизнь в нашем городе, как и везде, кипит в центре. Зимой она замирает даже здесь, а вот сейчас, когда вокруг всё зеленеет и расцветает, вместе со всем этим расцветают и люди, на них уже не тёмные плащи и куртки, и у них не серое зимнее настроение, а яркие летние одежды и улыбки.
Прогуливаясь по городу, возле оперного театра встречаю нашу бывшую посудомойку Инту из бара, где я работал. На её лице не отражается радость от хорошей погоды, она идёт с озабоченным видом. Про себя решаю, что она работает где-то в госучреждении, как и большинство латышей. Первым желанием было отвести взгляд в сторону и сделать вид, что я её не заметил, но время у меня есть, и мне любопытно узнать, как сложилась её посудомоечно-политическая карьера.
– Привет, Инта! Как поживаешь?
Она смотрит на меня с такой злобой, словно я в чём-то виноват:
– Плохо! Всё плохо! Сижу без работы, сыну надо в школу на урок физкультуры, а денег нет даже кроссовки купить.
Ощущение, словно она меня подкараулила, чтобы испортить моё солнечное настроение.
Я не остаюсь в долгу.
– Помнишь, как ты кляла всех коммунистов, а я тебе говорил, что это власть простых людей, как раз для таких, как ты?! Так кого ты сейчас ненавидишь?
Она выпучила свои и без того круглые глаза и просто выплюнула:
– Я их всех ненавижу!
Я засмеялся, именно этого ответа я и ждал.
– Дура ты, дура! – и по старой памяти сунул ей в руку сто долларов. – Купи своему сыну кроссовки! – хотя желания дать ей пенделя было гораздо больше, но стало её жалко как человека, у которого не сбылись мечты. Оставив её стоять удивлённой неожиданному подарку, пошёл дальше – она для меня уже история. Когда я дошёл до мостика через городской канал, оглянулся: она всё ещё стояла и смотрела мне вслед.
По каналу плавали сотни уток, их кряканье создавало впечатление, что я нахожусь не в центре Риги, а где-то за городом, в хозяйстве по разведению водоплавающих птиц. В начале девяностых они почти все исчезли благодаря прожорливости бомжей и более приличного люда – кушать-то всем хотелось. В то же время пропали огромные стаи голубей, которые кружили над городом, нещадно гадили на памятники, нагло расхаживали по площадям, а потом в тяжёлое время кому-то пошли на диетический супчик или жаркое.
Со временем уток стало гораздо больше, а вот голубей намного меньше, зато в город стали прилетать большие бакланы, которых раньше тут никогда не было. Они пугали и уток, и даже дворовых котов, запросто отбирая еду, которую им выносили сердобольные старушки.
Мне уже за тридцать, но до сих пор мне нравится стоять на мостике через городской канал возле оперного тетра и плевать с него вниз, наблюдая, как расходятся маленькие круги. С этого самого места я делал то же, но лет двадцать пять назад, когда ещё не было никаких забот, и это казалось очень важным – у кого из твоих друзей будут больше расходиться круги или кто дальше доплюнет.
Сейчас у нас почти то же самое – у кого круче машина и кто больше заработает. Если раньше, мальчишками, мы украдкой приходили в церковь, стояли перед иконой и о чём-то просили, стараясь, чтобы никто не видел, то сейчас это напоминает первомай – в церкви толпа, все неистово крестятся и хором молятся, наверно, очень хочется в рай. Может, это и не плохо, но меня от этого мутит.