Я никогда не задавался вопросами о том, сколько длится секс, какой завтрак готовят наутро или какой фильм стоит посмотреть перед ним. Но самое главное, я никогда не думал, сможет ли секс – не поцелуи, не объятья, не ласки, а сам секс, этот резкий переход к половому акту без прелюдий, – сделать из меня если не гетеросексуала, то хотя бы кого-то, кто способен его изображать. Я никогда не предполагал, что буду готов зайти так далеко, нарушить одно из главных правил церкви. Мечтая о мужчинах, я всякий раз останавливался, прежде чем успевал представить себя рядом с объектом своих фантазий. Передо мной всегда был кто-то другой, и выступал он лишь для меня одного. Интересно, каково это – совершить подобное с кем-то еще, с тем, с кем проведешь остаток жизни, и всегда помнить, что вы сделали в момент отчаяния? Сможем ли мы когда-нибудь замолить грехи перед Богом? А если ничего не получится? Что, если блуд нас погубит и нам останется лишь гнить во грехе?
– У вас дождь там идет? – спросила, зевая, Хлоя. – Здесь идет.
– Нет, – солгал я, прислушиваясь к звуку дождевых капель, стучащих по черепице.
Мне хотелось отделить ее жизнь от своей. Но потом я понял, к чему это приведет, и сказал:
– То есть да.
– Так да или нет? – удивилась она.
– Не знаю. Как-то так. – Я сел на ковер и нажал кнопку на джойстике. – Дождь идет. Не знаю, почему я сказал, что его нет.
Пещера зияла прямо перед героем, и ее нельзя было обойти. Что бы ни пряталось внутри, оно наверняка того стоит.
Именно мамины драгоценности – ее серебряные ожерелья и яркие кольца, их блестящий символизм, тот факт, что они передавались по материнской линии и могли поведать об истории рода и сразу нескольких его поколениях – я жаждал обнаружить, когда заставлял героя открывать очередной сундук с сокровищами и все глубже заходить в пещеру с дрожащими сталактитами.
В девять лет эти драгоценности казались мне настоящими сокровищами и занимали все мои мысли. Однажды мы с семьей стояли на полуразрушенном пирсе; мы отдыхали тогда во Флориде. Пирс сотрясался каждый раз, когда о его обветшалые опоры била волна. Едва вода соприкасалась с соединявшими их ржавыми металлическими стержнями, раздавался жуткий скрежет. Отец взъерошил мне волосы, и я бросил в воду пластиковую бутылку из-под колы, в которую вложил записку:
Дорогой пират.
Как поживаешь? Приятно познакомиться, хотя я и не знаю, кто ты. Но хочу узнать. Пожалуйста, напиши мне письмо в ответ и, если сможешь, пришли немного сокровищ.
Твой друг Гаррард
Вернувшись домой, измученные десятичасовой поездкой на машине, мы увидели желтый клочок бумаги, приклеенный к входной двери. Это оказалась карта нашего двора, где знаком Х было отмечено место, в котором пират Лонзо зарыл сокровища. Мама изобразила страшное изумление и обхватила свое лицо ладонями; когда она опустила руки, на щеках остались красные следы от пальцев.
«Вот это да! – ахнула она. – Ну и дела!»
Вдвоем с папой мы кроссовками вдавили лопату глубоко в утрамбованную глину. На глубине в три фута мы нашли коробку, в основном наполненную фальшивыми драгоценностями, но были среди них и настоящие, которые, как я узнал позже, принадлежали бабушке – она больше их не носила. Бабушка с дедушкой и придумали закопать клад, после того как мама позвонила и рассказала им, что я бросил в море бутылку с запиской.
После того как мы сполоснули коробку из садового шланга, я спрятал сокровище в нижний ящик стола. Временами я доставал блестящие золотые украшения, увешивал ими шею и запястья и довольный вертелся перед зеркалом. Я делал это до тех пор, пока однажды отец не сказал, что мне надо прекратить, что Лонзо рассердится, если узнает, как я играю с его сокровищами.
– Я хочу жить с Лонзо, – сказал я. – Хочу быть пиратом.