«Способность летать, – думал я. – Господи Боже, способность летать».
– Раз твоего соседа еще нет, можешь выбрать кровать, – сказал Дэвид. – Какая нравится больше?
Комнатка была маленькая, тесная. Стоя на пороге, мы разглядывали наше отражение в заляпанном зеркале, которое висело на стене напротив. Я – интроверт, он – экстраверт. Он улыбнулся, я нахмурился. Казалось, его волосы отражали золотистые лучи, проникавшие в окно; моя же темная шевелюра поглощала свет, впитывая его, высасывая из каждого угла комнаты.
– Ну, – повторил он. – Какая тебе нравится?
– Не знаю, – ответил я.
Ольха за окном трясла высохшими сережками. Одна отскочила, со стуком ударилась о стекло и упала.
– Выбирай уже, – не унимался Дэвид, – у меня руки отсохли.
Он поудобнее обхватил коробку.
Я приблизился к деревянным койкам. Остальные коробки с моими вещами лежали позади. Я никогда не думал о том, какую кровать выбрать. Дома я всегда спал на нижней, верхнюю оставлял для мамы.
– Ну же, – сказал Дэвид, – я больше не могу.
– Верхнюю, – ответил я.
Я решил, что так буду меньше мешать соседу.
Дэвид закинул коробку с рамками на голый матрас верхней кровати. Коробка подскочила, угодив на торчащую пружину, которая позже будет больно впиваться мне в спину.
– Где твои родители? – уточнил он. – Уехали?
– Уехали, – сказал я. – Уже уехали.
В тот момент было приятно произнести эти слова.
В первый вечер я провел в ванной общежития больше получаса: боялся надеть боксеры, боялся, что сосед заметит растяжки на коже, пока я взбираюсь в свою койку. Я внимательно изучал себя в зеркале, крутясь то так, то сяк. Вспоминал, как Хлоя прижималась ко мне, чтобы поцеловать, и обнимала за бедра, а я боялся, что ее рука продвинется выше. Может, я начал бегать для того, чтобы стереть с себя все ее прикосновения?
В ванную вошел парень с разинутым ртом, который изучал меня этим утром, и подошел к унитазу. Он выпустил мощную струю мочи, смывая последнее воспоминание о Хлое. Наконец я решил, что ничего не заметно, вернулся в комнату и постарался как можно быстрее подняться по деревянным ступеням, чувствуя, что мой сосед, Сэм, смотрит на мои икры.
– Красивые ноги, – сказал он. – Ты каждый день бегаешь?
– Ага, – ответил я. – Почти каждый.
Мы не успели обменяться с Сэмом и парой слов, когда он приехал в тот вечер. Посмеялись немного, не более того. Как и Дэвид, Сэм был жаворонком и бегуном. Трудолюбивый, но и вполовину не такой обаятельный, как Дэвид.
Я лежал на матрасе, на свежевыстиранном белье, прижимая к груди подушку. На этих хлопковых простынях в своем новом теле я чувствовал себя чистым и целомудренным. Я подумал о папе: как он работает на нашей старой семейной хлопковой фабрике – управляет процессом чистки и прессования хлопка в тюки, которые потом идут на создание простыней. Пользоваться финальным продуктом этого труда было приятно.
Сэм встал и шлепнул по выключателю. Несколько секунд я видел в темноте блеск его голой спины.
Наступила тишина. Меня будили каждый шорох простыни, каждый глубокий вздох, кашель, просто громкий глоток. Я перевернулся на бок. Мне по-прежнему было сложно спать без телевизора, без непрестанного звука живых голосов, спасавших меня от страха перед адом.
Мы пролежали в молчании не больше получаса, и Сэм включил телевизор. Комната выплыла из темноты и наполнилась голубым мерцанием экрана, оставив нетронутыми загадочные тени по углам.
– Не помешает? – спросил сосед.
– Нет, совсем нет, – ответил я. – Но в это время там нет ничего интересного.
– Откуда знаешь?
– Страдаю бессонницей. Правда, сейчас я так взбудоражен, что даже телевизор не поможет. Пойду прогуляюсь.
Я вышел из общежития и обошел двор несколько раз. Я считал трещины на асфальте, когда наткнулся на Дэвида, которому, похоже, тоже не спалось.
Он подошел ко мне.
– Не могу уснуть, – сказал он.
– Новое место, – объяснил я. – Тело должно привыкнуть.
Я недавно прочел статью, в которой эволюционное развитие людей связывали с их циркадными ритмами. Было волнительно читать текст, так открыто выступающий за эволюционную теорию и так небрежно отвергающий идеи креационизма, текст, столь не похожий на то, чему меня учили в школе и в церкви.
«Не настолько же вы идиоты, чтобы думать, что произошли от обезьян?» – частенько говорил наш пастор, и прихожане выражали согласие громким «аминь».