Неудивительно, что моей шестнадцатилетней маме запрещалось навещать тетю Эллен, и она на протяжении многих лет не видела эту женщину, которая больше походила на привидение. На четвертом-пятом свидании отец с матерью ехали по шоссе недалеко от дома тети Эллен. Мама положила голову ему на плечо, и вдруг ее охватила паника, поднимавшаяся из глубины живота. «Не может быть, – подумала она, – неужели он едет к дому тети Эллен?»
«Тут неподалеку любопытный дом с привидениями, ты должна его увидеть», – сказал отец.
«Даже не знаю, – серьезно ответила мама. – Не уверена, что хочу».
По обочинам тянулись хлопковые плантации; их ряды мелькали в полумраке; небо оседало, как керамическая крышка одной из бабушкиных кастрюлек. Меньше чем через год, когда отец женится на матери, он унаследует эти поля, о чем он сам еще не знает. Дед отступит от семейного бизнеса и передаст ему управление фабрикой братьев Коудилл. Мягкая хлопковая кровать поможет ему выбраться из детства, которое он провел, будучи механиком у своего жестокого отца-алкоголика, и обрести новую жизнь и хорошую работу под стать его умелым рукам. Девятнадцать лет отец был никем, а теперь станет важным человеком. Чувство собственной значимости он удержит, сменив три профессии: двадцать пять лет будет возглавлять хлопковую фабрику, пока не уступит конкуренту; на шесть лет станет одним из самых популярных дилеров «Форда» в трех штатах; и, наконец, поддастся последнему зову, зову к священству, жажде стать пастором. Он не сможет проигнорировать это желание, даже когда Господь усложнит его путь, подарив сына-гомосексуала. Даже тогда он не откажется от своего выбора.
«Будет весело, – сказал отец, обняв маму покрепче. – Я защищу тебя».
«Нет, – ответила она. – Мне нужно домой, прямо сейчас».
Именно в ту минуту появилась белая простынь; она лениво воспарила перед лобовым стеклом «Мустанга», завесив его непрозрачным, морщинистым туманом. Туман этот сиял белым светом, ослепляя их: то был свет фар, отраженный от простыни.
«Мы будто плыли в облаке, – вспоминала потом мама. – Нам было одновременно и страшно, и нестрашно».
Отец старался управлять машиной осторожно; он отпустил мамины плечи и вцепился в руль двумя руками. Он не помнил, когда следующий поворот. Только после того как слепящая простынь исчезла, родители встревожились.
Отец резко вжал тормоза в пол.
«Что это было?» – спросила мама.
Простынь исчезла.
Они вылезли из машины. Вокруг – никаких признаков белизны; лишь ритмичное щебетание цикад и случайное мерцание светлячков. Лишь мама, застрявшая каблуками в грязной канаве и не способная понять причину пригрезившегося ей видения.
«Что это было?»
В тот вечер они так и не добрались до тети Эллен. О своей сумасшедшей тетке мама рассказала отцу спустя несколько лет после замужества. К тому времени белая простынь приобрела новое зловещее значение. Лежа в кровати в мемфисской баптистской мемориальной больнице, мама слушала доктора, который объяснял ей, что она потеряла ребенка. Все, что она могла сделать в эту минуту, – схватить простыни, смять их, поднять вверх, чтобы не позволить кровати выскользнуть из-под нее. Мама тут же вспомнила о белой простыни и расценила ее как злое предзнаменование, знак того, что случится нечто ужасное.
Спустя время, уже после того как она решит родить меня, несмотря на предупреждения докторов о слабом сердце и о высоком риске смерти, и после того, как я появлюсь на свет и доктор омоет меня и передаст ей, она увидит в белом цвете и добрый знак – знак того, что грязь можно отмыть, что всем нам дается второй шанс. Она будет ложиться на верхнюю кровать в моей спальне, прижимать к себе простыни и прислушиваться к ровному дыханию живого сына.