В психологии, философии и литературе, которую я читал, не существовало теорий, которые нельзя было подогнать, чтобы доказать мою вину. По той же причине, казалось, любая идея, на которую я натыкался, усложняла мое понимание христианства, ставила под сомнение богоданное право моих родителей навязывать мне определенные убеждения. Я решил, что схожу с ума, ведь только сумасшедший так упорно держится за противоположные точки зрения, отказывается отпускать их, позволяет им бороться в его сознании.
Деревья сменились равнинными пастбищами, усеянными коровами, а после – прямоугольными зданиями, служившими административным центром города; между ними виднелся потрескавшийся асфальт с глубокими выбоинами, которые, однако, с легкостью преодолевал пикап отца. Сквозь треснутое стекло я чувствовал резкий запах удобрений, нагретых теплым утренним солнцем, и что-то еще – смесь запахов бензина и ржавого металла, которые можно встретить только в сельскохозяйственных общинах, где технологии промышленного производства так резко скакнули в развитии, что теперь уже не обойтись без крупных участков земли, выделенных под свалки для остовов старых машин, из которых вытащили все ценные детали.
Окружная тюрьма – спрятанная за кучкой домов с белыми крышами и красной бензоколонкой «Коноко», где продавались шины и моторное масло, – находилась на окраине города. Рядом с тюрьмой высилось идентичное ей здание сельского суда с несколькими окнами, выходившими на дорогу, которые явно добавили в последний момент, чтобы внести хоть какое-то разнообразие в стандартный кирпичный фасад.
Я выпрямился, чтобы осмотреться; промокшая от пота футболка с тихим шипением отлепилась от теплого кожаного сиденья. Я рассчитывал увидеть колючую проволоку, вышки, прогуливающихся взад-вперед охранников в голубых мундирах. Рассчитывал, что нам придется проехать через несколько пропускных пунктов, каждый последующий строже предыдущего. Одним словом, ожидал увидеть декорации дорогостоящего голливудского фильма. Но, подъезжая к приземистым зданиям, я понял, что место, которое город силился скрыть больше всего, получало предостаточно внимания: десятки автомобилей свободно въезжали на тюремную стоянку и выезжали с нее.
Отец припарковался в дальнем конце и опустил ладонью ручной тормоз.
– Ну, что скажешь? – спросил он, повернувшись ко мне, и кожа сиденья под ним скрипнула.
«Реки выходят из берегов, – пели Creedence, – и я слышу голос гнева и разрухи».
Отец заглушил мотор, и Creedence смолкли на полуслове.
– Не этого я ожидал, – ответил я и посмотрел на белую металлическую крышу, которая, поймав солнечный луч, неприятно меня ослепила.
Увидев здание, я понял, что люди в этом городе не готовы тратить весь свой заработок на ультрасовременную тюрьму. Налоги они предпочитали отдавать на облагораживание мест красивых – а места уродливые пускай такими остаются, пускай их темный кирпич блекнет на фоне нависших над ними гор.
Теперь я знал, что существует эффект накопленной красоты. Если человеку что-то однажды показалось красивым, то предмет его восхищения и в будущем получит всевозможную похвалу и внимание. «Роза это роза это роза это роза», – острила мой новый любимый поэт Гертруда Стайн. Если называешь что-то красивым, таким оно и становится. Нечто похожее я видел в церкви, превозносящей священный институт брака, и в наклейках на бампер авто «ОДИН МУЖЧИНА + ОДНА ЖЕНЩИНА», какие мой отец раздавал всем клиентам своего автосалона.
То же самое происходит, если назвать что-нибудь уродливым. Звук маминой рвоты в тот день, когда я вернулся из колледжа, объяснил мне это раз и навсегда. Я был геем, геем меня нарекли – и этот факт, едва проглоченный, необходимо было тут же извергнуть наружу.
Несколько секунд мы с отцом просидели в тишине.
– Мы больше не будем говорить о твоей проблеме, – произнес он, – пока не решим, что делать.
Интересно, гадал я, они уже договорились о сеансе психотерапии? Может, собираются сообщить об этом после поездки в тюрьму? Каким бы абсурдным мне это ни казалось (даже в ту минуту), я решил, что затея с тюрьмой – своего рода испытание. Испытание моих убеждений, моего мужества и силы моей любви к семье.
Не теряя ни секунды, отец открыл бардачок и достал оттуда большую пачку арахисового «Эм-энд-Эмс». Этот его жест показался мне волшебством. Мгновение назад нас окружали лишь коричневые кожаные сиденья, черный пластик приборной панели, наша темная одежда – и вдруг ярко вспыхнул желтый пакет, сверкающий на солнце в руках отца.