Думал о Максиме Богдановиче. Живя в такой вот надволжской красотище, парень писал о своей Беларуси, которую видел так мало!.. Ну что ж — он, очевидно, видеть так ярко, так много, что ему и коротких поездок на родину хватало.
Вчера на «зеленой стоянке», лежа на опушке, думал, куда ни едешь — одно: небо, сосны, зеленовато-желтоватый лен... А после вспоминаешь, что за этим, очень обычным льном — стоит только подняться да глянуть — распростирается Волга. А в этом лесу затаились медведи. Вновь возвращается радость познавания.
Вспомнилась песенка:
Ох, медведь, ты мой батюшка,
Ты не ешь мою коровушку...
Приятно почему-то от мысли, что этот «батюшка» — постоянный и вроде бы даже желанный гость в русском народном творчестве. Почти как Волга — «матушка»...
***
Странное, наивно-радостное чувство:
Здесь, в этих местах, которые я вижу впервые, жил когда-то тот или другой, и мне известный, и мною любимый, писатель!.. Подумалось об этом впервые так свежо около Калязина, связанного с именем Крылова и Щедрина. В этом открывании их, любимых, на той земле, которую ты узнаешь,— своеобразная радость. Здесь важно, что идешь от места к имени. Снова и снова почувствовал я эту тихую радость около гимназии, где учился Богданович, а потом у некрасовской деревни...
Вчера утром, любуясь все новой и новой Волгой, вспомнил светлую картину из «Кожемякина»,— что помнится от первого прочтения — тридцать пять лет. Рыбак, искупавшись, молится голый на восток, где показалось солнце. Когда спросили, зачем он так,— тот очень резонно, исчерпывающе сказал: «Люблю!»...
И я вот гляжу, не могу наглядеться — по той же причине.
В солнечном Ярославле, пока мы, слушая экскурсоводку, стояли перед древней церковью с молодо-зелеными и шершавыми, как ананасы, куполами, поймал прежнюю мысль:
Русская песня, русская речь, русская культура вообще — очень на месте дома... Если б я был русский, так и не шел бы никуда из великой России, из великой русской литературы: хватило бы мне и своего.
Позавчера мы проходили под мостом около Углича, и молодежь, что стояла высоко над нами, кричала: «Счастливого плавания!» Им это не очень дорого стоило, а нам было приятно. Вообще, как ни много по Волге снует белых красавцев теплоходов с туристами, — со встречных барж да буксиров, с причалов и набережных люди кричат, машут нам руками — часто и всегда приязненно. Сегодня на сером буксире, который волок, как муравей, огромную баржу против воды, завтракала за столом семья. Белье трепалось на веревке, дети махали руками и что-то кричали, а отец, белая могучая спина которого заслуженно согнулась над столом, снял кепку и, видать, обычливо, однако ж не по обязанности, помахал.
Скелеты церквей на живописных берегах.
На одном из таких берегов мы остановились вчера за часок до захода солнца. Пошли далеко по берегу, двумя семьями, и полежали на старой нескошенной душистой траве, под неутихающий щебет стрижей и цыцыканье кузнечиков, под очаровательными от закатного солнца облачками — высоко-высоко над нами.
Невольно хотелось петь старые волжские песни. И тошно стало, что вот плывем «вниз по матушке», столько веселой молодежи, а поет она всяческую дребедень, лишь бы современную, новую...
Чудесный мой мальчик кувыркался на вялых покосах, в удовольствие, хохоча от радости.
***
В Ипатьевском монастыре, преобразованном в интересный музей, осматривая кельи, ходя по солнечной траве, под белыми высокими облаками и сияющим золотом куполов, думал о Богдановиче — о его переписчике и летописце...
Наивно думалось, что и он, Максим, когда-то тут ходил. Ну, а почему наивно?
Большое впечатление произвела на меня коллекция бабочек. Особенно голубые, большущие, как две взрослые развернутые ладони. Как же красиво они выглядели дома, в тропиках, над травой!
Что-то очаровательное, не совсем осознанное — о красоте жизни, красоте сказочного полета фантазии, которая не так уж высоко подымается над действительностью.
***
Расстрогал меня, и не только меня, молодой чуваш, который много и очень охотно рассказывал нам о своем народе, своей республике, своей «будущей Венеции», какой Чебоксары станут «в недалеком будущем», когда в нижние кварталы города вклинятся заводи нового, «самого большого на Волге» водохранилища... Так и надо любить свое!
Трогательная бедность и, кажется, доброта. Женщина уступили мне место в автобусе, и еле я весело отказался. Мужчина, у которого спросил, где лучше выйти, очень доброжелательно поговорил со мною. Мерные онучи до колен - у деревенских теток, что ходят по городу в знаменитых чувашских лаптях, огромные короба за плечами. Как же здесь не расчувствоватьсч от наивной, детской радости зкскурсовода, того самого паренька, который так доволен, что его народ идет в лучшее завтра? На каждом перекрестке давал он нам новую главу своей истории, надежно цепляясь за каждый повод, даже за то, что Екатерина Великая «в этом вот доме ела нашу стерлядь и очень ее похвалила»...