«Доброе утро, милая тетя Владя!..»
Благородный был человек. Суетливая, говорливая, веселая, иногда трудная, как говорится, по характеру, но — особенно с расстояния времени — хорошая.
Часто мне вспоминается одна поездка с нею. В колхоз имени Янки Купалы.
Был июнь в самом солнечном цветении. В дороге мы — три писателя, тогда еще молодые, наша чудесная хозяйка и шофер — перекусывали в буйной траве под березками, вкусно и весело. Потом в деревне, приехав рановато, ждали, чтобы свечерело.
Купалиха куда-то пошла, шофер придремнул в укромном месте, а мы устроились втроем на крыльце клуба в тени. То ли разговаривая о чем-то близком, то ли просто так, в приятном молчании,— помнится только хорошее тихое настроение.
Да вот откуда-то появился, будто с неба упал, уполномоченный. С красным околышем, сам рыжий и красноватый от «мухи».
— Чья машина? — спросил он грозно.
Двое нас было, можно сказать, могучих — один сидел на приступке, а другой возвышался почти до самого нижнего края крыши. Третий товарищ был маленький, тщедушный, однако ж с таинственным, сурово сосредоточенным выражением лица.
— Мне нужна машина! Это чья?
— Наша,— сказал я.
— Вы что — по выборам?
Как раз избирались судьи и заседатели.
— Нет.
— По государственному займу?
Был пятьдесят четвертый год.
— Тоже нет.
— Кто же вы тогда? Чья машина, я спрашиваю?
Совсем спокойно, как этот вечер деревенский, я разъяснил:
— Это машина вдовы Янки Купалы.
— Ну хорошо, она — вдова, а вы кто? — наступал капитан.
Тогда я, словно бы по наитию, шепнул ему — с надлежащей таинственностью, на полгу бы:
— Мы — ли-ич-на-я ох-ра-на.
Уполномоченный мгновенно рванулся по стойке «смирно», козырнул и гаркнул:
— Здр-равья желаю!
Мы приняли его уважение молча, с надлежащим спокойствием и достоинством.
Уполномоченный стушевался, насколько мне помнится, быстро, даже сразу.
Позже, в сумерки, в душном, переполненном клубе был литературный вечер. Мы выступали охотно, нас хорошо слушали, особенно, как и следовало, Купалиху. Потом, в школе, учителя угощали нас шумным ужином. Выйдя из-за стола, мы все вернулись в клуб на танцы.
Ох, как неутомимо танцуют наши девчата! Выбегут к колодцу, напьются из ведра холодненькой, попоют или похохочут на звезды, пообсохнут малость от ночной свежести — и снова пошли, полька или краковяк — завод на целых полчаса!..
Мы, как бояре, сидели на лавке, грустновато чувствуя, что уже не для нас такая неутомимость. Тетя Владя то любовалась танцами, то снова стыдила нас:
— Сидите, увальни!..
И тут, как с ясного неба, вновь появился уполномоченный. Румянец его был уже более густой.
Он подошел к уважаемой гостье, галантно козырнул, наклонился и гаркнул:
— Фокстротик не желаете?
Гаркнул культурно, чтоб только музыку перекричать.
Вижу и сегодня, как она добродушно смеется — полнолицая, в своем неизменном черном берете. Смеется молодо. Рукой, по праву старости, отмахнулась: да что ты, человече,— не совсем здоров?..
Танец сменялся танцем. Перерывы шумели смехом да песнями.
Уполномоченный то исчезал, то появлялся.
Появившись, он снова подходил и козырял:
— Фокстротик не желаете?
Внимание его было, бесспорно, искренне, а танец предлагался — самый шик.
После третьего раза тетя Владя, как только кавалер повернулся, чтобы снова исчезнуть, сказала, по-своему непосредственно, громко, сквозь молодой, сердечный смех:
— Ой, хлопчики... Когда мы с Янкой в Вильне жили, был там... такой же такусенький дурень — околоточный надзиратель!..
1967
«КАК САМ ВЕДАЕШЬ...»
Уже давно помер не только тесть, восьмидесятилетний дед Степан, но и зять, неудачник кузнец Микола. А стишок, сложенный тестем про зятя, живет и ходит по окрестным деревням. Не мудреный, а приходится к слову:
Так сопел Николай,
Аж гудело гарно.
Мастерил, мастерил,
Ну, а вышло...
Один дедов племянник «выбился в люди» — служил управляющим у князя Мирского. Князь князем, а расторопный управляющий и сам вскоре неплохо-таки опанел. Однако старого дядьку нет-нет да в гости, в свое именьице, звал.
Как-то дед тыкал, тыкал в тарелку вилкой, а затем отложил ее и взял мясо рукой.
— Вы, дед, когда-нибудь ели с панами? — спросил один из деликатных гостей.
— Не-е, как сам ведаешь, никогда.
— А со свиньями?
— Да сегодня вот, пожалуй, первый раз.
В другой раз он уже сам заговорил с одним:
— Почему это, пане, ваши коляды на два дня раньше наших, православных?